воскресенье, 4 сентября 2016 г.

Вигдорова Ф. Дорога в жизнь



За окном вагона тянулись заводские окраины Ленинграда, потом – безлистные, скучные рощи, поля, покрытые грязноватым мартовским снегом. Я смотрел на все это, слушал погромыхиванье колес на стыках, а внутри в такт постукивало одно: скорее! скорее!

   Наконец – Березовая поляна. За стволами берез, за черными голыми ветками сквозило серое небо, тропинка под ногами была скользкая и грязная, а я невольно подумал: до чего же хорошо здесь будет весной!
   Но вот кончилась роща, и передо мною – широкая поляна, огороженная высоким дощатым забором. Посреди поляны – большой, в три этажа, дом с башней, построенный просторно и красиво, но белая краска давно облупилась, стены грязные, облезлые. У входа – будка, но и в будке и вокруг – ни души. Я прошел на территорию детского дома. Здесь было так же пустынно. Взглянул на часы – уже двенадцать. В школе? В мастерских? – подумалось мне. Подошел к дому, поднялся по широкой лестнице и открыл первую попавшуюся дверь. В большой комнате с высоким потолком стояли в ряд кровати, кое-как покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали подушки без наволочек. Я хотел уже уйти, но тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Я обернулся. Из-под одеяла вылез паренек лет одиннадцати. На совершенно грязном, почти черном лице его светились прозрачно-серые глаза. Одна нога у парнишки была босая, на другой – новый черный башмак.
   – Здравствуй, – сказал я.
   – Здравствуйте, – простуженно прохрипел он.
   – А где остальные?
   Помедлив, он ответил неохотно:
   – В городе, где же еще?
   – А где твой другой башмак?
   Он снова замялся.
   – Карты? – спросил я.
   Вместо ответа он прикрыл глаза.
   Я удивился:
   – Почему не оба сразу?
   – Ну… а вдруг еще отыграюсь? – В голосе его звучала робкая надежда.
   – Как тебя зовут?

   – Петька… Кизимов Петр…

Эко У. Откровения молодого романиста


Однажды, давным-давно.

В начале 1978 года одна моя приятельница, работавшая в небольшом издательстве, обратилась ко мне (и ко многим другим людям, не имевшим отношения к литературе — философам, социологам, политикам и т. д.) с просьбой написать детективный рассказ. По упомянутым только что причинам я ответил, что не стану писать художественную прозу и что уверен в своей полной неспособности выдумать приличный диалог. Не знаю уж почему, но в завершение нашей беседы я с вызовом заявил, что если и взялся бы за сочинение детектива, то минимум на пятьсот страниц, где действие разворачивается в средневековом монастыре. В ответ прозвучало, что громоздкая халтура издательству не нужна, и на этом мы расстались.
Вернувшись домой, в одном из ящиков письменного стола я отыскал листок бумаги, на котором в минувшем году записал несколько имен монахов. Это означало, что где-то глубоко, на подсознательном уровне, в самом потайном закутке моей души уже зрела идея для романа. В тот момент я понял, что мне хочется отравить монаха, читающего таинственный манускрипт, — тут-то все и закрутилось. Я начал писать «Имя розы».

После выхода книги меня часто спрашивали, почему я решил написать роман. Любые мои объяснения (менявшиеся в зависимости от моего настроения), возможно, были честными, — а это значит, что все они были неправдой. Со временем я осознал, что единственный правильный ответ прост: я написал роман, потому что на определенном этапе жизни мне захотелось написать роман. Думаю, причина вполне разумная и достаточная.

Грегори Ф. Еще одна из рода Болейн


  Слышен приглушенный рокот барабанов, но мне ничего не видно – только кружева на корсаже, дама передо мной полностью закрывает эшафот. Я при дворе уже больше года, бывала на многих празднествах, но на таком – никогда.
Шаг в сторону, вытянуть шею – и наконец я вижу осужденного, рядом с ним священник, вот они вышли из Тауэра, медленно ступают по лужайке, туда, где ждет деревянный помост. Плаха – посредине, палач давно готов, рукава засучены, черный капюшон опущен на лицо. Похоже на маскарад, все такое ненастоящее, придворное увеселение, да и только. Король на троне рассеян, будто повторяет про себя речь – готов простить преступника. Рядом с ним трое, лица мрачные: мой муж Уильям Кэри – года не прошло, как мы поженились, мой брат Георг и мой отец – сэр Томас Болейн. Я переминаюсь с ноги на ногу в маленьких шелковых туфельках, хорошо бы король поскорее даровал помилование, тогда можно будет пойти позавтракать. Мне всего тринадцать, и я зверски голодна.
Герцог Бекингем еще далеко от эшафота, но уже скинул теплый плащ. Он наш близкий родственник, я зову его «дядюшка». Он был на моей свадьбе, подарил позолоченный браслет. Отец говорит, герцог не раз уже ссорился с королем, у него самого в жилах королевская кровь, и гарнизон он держит слишком большой – это не радует короля, который пока не слишком прочно сидит на троне. Хуже всего, люди слышали, герцог как‑то сказал – у короля нет сына и наследника и он, наверно, так и умрет, не оставив после себя потомка.
Подобных мыслей вслух не произносят. Король, двор, да и вся страна – все уверены, королева скоро, совсем скоро, родит мальчика. А кто с этим не согласен, уже ступил на скользкую дорожку – ту, что кончается деревянными ступеньками на эшафот. Герцог, мой дядя, уже идет по этим ступенькам, шаги твердые, ни малейшего признака страха. Хороший придворный никогда не скажет неприятной правды. Жизнь при дворе – сплошной праздник.
Дядя Бекингем как раз подошел к краю эшафота – настало время последних слов. Мне ничего не слышно, да и в любом случае я не свожу глаз с короля – пора уже ему подать реплику, произнести положенное королевское помилование. Этот человек, там, на эшафоте, залитый бледными лучами золотистого утреннего солнца, играл с королем в теннис, состязался на турнирах, сотни раз пил с ним и в кости резался, они – товарищи с детства. Хорошо, король преподал ему урок – и к тому же при всем честном народе, а теперь надо его простить, а нам всем отправляться завтракать.

Арбатова М. Дегустация Индии

 
Все турагентства и кинофильмы врут, Индию пересказать нельзя. В этом смысле я тоже вру, потому что могу изложить только свою «психическую правду» об Индии. У вас она все равно будет другая.
   Индия не потрясла меня, она меня раздавила...
   – ...Когда поедешь в Индию, ты увидишь павлинов в Джайпуре, – говорит мой бой-френд Шумит; он индиец, точнее, бенгалец – «психическая правда» у него третья.
   Индийцев часто называют смешными русскому уху именами: Шумит, Упал, Сушил, Балван, Модем, Бридж, Кумар, Мундус, Соси, Куда, Суки, Хари... В свое время мы заразили их своей идеологической тематикой. По следам этого в городе Тривандрум недавно встретились индийцы, носящие русские культовые имена: Сталин, Ленин, Хрущев, Горбачев, – и даже девочка Правда. А в финале встречи свои стихи читал парень, которого родители щедро назвали Пушкин...
   Шумиту тоже многое кажется у нас смешным. «Баба» на его языке означает отец, «маши» – сестра матери, «Калуга» – черная деревня, «кумир» – крокодил... а наше презрительное «ну-ну...» – это бенгальское непристойное название мужского члена. И Шумит вздрагивает, когда я так говорю.
   Откуда я знаю, почему в детстве мечтала быть похожей на индианку? Потому, что дома на стене висела повешенная моим папой, бойцом идеологического фронта, фотография Индиры Ганди? Или потому, что по телевизору шли индийские фильмы, в которых, несмотря на назойливое гнусавое пение, все хорошо кончалось?
   – Если ты выйдешь за меня замуж, по нашим законам ты будешь считаться индианкой, и у тебя появится теоретическая возможность повторить судьбу Сони Ганди, – говорит Шумит.
   – Мои политические амбиции не так велики, чтобы возглавлять правящую партию. Тем более в Индии! К тому же я знаю, что, став индианкой, можно не только сделать карьеру, но и попасть на костер с телом умершего мужа, – напоминаю я, хотя Шумит младше меня на десять лет.
   – Обряд «сати» отменили еще британцы! – обижается Шумит.
   – Так сильно отменили, что до сих пор то в одном месте сожгут, то в другом! – отвечаю я.
   – Сати бывает и сейчас, но только по собственному желанию. И в самых глухих деревнях... – Шумит всегда дуется, когда наши взгляды на цивилизованность его родины не совпадают, но, как всякий индиец, не умеет дуться долго и тут же начинает улыбаться. – Соня Ганди, между прочим, жива, несмотря на гибель мужа!
   Возразить нечего, итальянку Соню Ганди не уговаривали взойти на костер, а уговорили возглавить партию власти, научиться носить сари и произносить на хинди речи, написанные английскими буквами. И она легко отказалась от жизни в лилипутской Европе, понимая, насколько скоро Индия обгонит Китай по численности населения, и что к концу этого века мир определенно станет проиндийским.

четверг, 1 сентября 2016 г.

Ямада Т. Лето с чужими


Уйдя из семьи, я поселился в своем рабочем кабинете – квартире многоэтажного дома. По профессии я телевизионный сценарист. Почти все время провожу в одиночестве. До недавнего времени приходила одна женщина, но за беседами о разводе и она куда-то подавалась. Может, и к лучшему. Развод у меня отнял немало душевных сил, и я решил повременить с развлечениями и сторонился людей.
   Впервые я обратил внимание на царившую в доме по ночам тишину недели через три после развода. Абсолютная тишина. Но не такая, как в горах. Еще бы: семиэтажное здание стоит у восьмого кольцевого шоссе, где поток машин не иссякает круглые сутки.
   Первое время шум грузовиков, выползающих с темнотой на дорогу, не давал мне спать: становилось муторно от их прорывавшегося будто бы из-под земли рокота. Через сто метров – светофор: рокот на время затихает, чтобы вскоре переродиться в тонкий визг покрышек. И вот уже накатывают одна за другой волны гула, и у меня учащается пульс. Мне вдруг нечем дышать и я, задыхаясь, вскакиваю с постели.
   За десять дней привык.
   Мне и раньше приходилось ночевать в этой квартире, и каждый раз я ловил себя на мысли, что здесь – не место для ночлега. Но, изрядно поиздержавшись с разводом, я уже не мог позволить себе снимать новое жилье. Если ничего другого не остается, можно, конечно, привыкнуть и тут. Бывало, гул опускался на дно сознания, шум кондиционера – и тот уходил на второй план; я ловил себя на мысли, что слышу лишь тиканье настенных часов.
   Более того: здесь как-то слишком тихо, и хотя это – мое внутреннее ощущение, я не знаю, к чему оно.
   Впервые я почувствовал эту необъяснимую тишину в одну из июльских ночей. Шел двенадцатый час, я сидел за столом – как вдруг по телу пробежал озноб. Будто я – один-одинешенек в кромешном мраке.
   Жуткая тишина…
   Отогнав эту мысль, я продолжал писать. Иногда заглядывал в словари, проверял значение сложных иероглифов, но не мог не отметить: в последнее время с наступлением ночи в глубине сознания поселялась тревога.
   Я прервал работу и прислушался. За шорохом колес я силился расслышать нечто иное. Но так ничего и не услышал.

среда, 10 августа 2016 г.

Вайс Г. Вселенная Айн Рэнд: тайная борьба за душу Америки

Начинался 2009 год, и ужасные последствия финансового кризиса проявлялись во всем. Первое потрясение уже прошло, но легче не стало. Поиски виновных были в самом разгаре.

Я собирал материалы для журнальной статьи о Тимоти Гайтнере, только что назначенном министре финансов США, когда наткнулся на старую фотографию, которая, как мне показалось, могла послужить подходящей иллюстрацией к статье. Самый знаменитый наставник Гайтнера, бывший председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы США Алан Гринспен был запечатлен на этой фотографии в Белом доме, вместе с президентом Джеральдом Рудольфом Фордом и еще тремя людьми. Снимок был сделан в сентябре 1974 года, когда Гринспен только заступил на свой первый ответственный пост — председателя Совета экономических консультантов.

Рядом с Гринспеном стояла женщина лет семидесяти. В последний раз я видел ее портрет на обложке одной книги: там она была моложе, но столь же величественна, с неизменной стрижкой каре. Выступая на телевидении, она запоминалась зрителям тем, что говорила с сильным русским акцентом и выражалась очень точно, формулируя фразу так, будто заранее записала ее на бумаге.

Айн Рэнд — героиня из прошлого. У меня никогда не было повода писать о ней. Я много лет проработал репортером, освещая жизнь Уолл-стрит, — главным образом ее изнанку, а новости, связанные с Айн Рэнд, неизменно попадали в другие рубрики. Эта женщина существовала где-то на стыке литературы, философии, экономики и политики — «крайне правой» политики. Меня же интересовал «мир золотого тельца», к которому теории Рэнд, как мне казалось, не имеют ни малейшего отношения.
Я ошибался. Причем очень долгое время.
В 2009 году, глядя на старое фото, я понял, что Рэнд дает мне в руки утраченный фрагмент головоломки, над которой я бился с тех самых пор, как разразился финансовый кризис. За многие годы я ни разу всерьез не задумался о том, в чем причины происходящего, какова нравственная подоплека поступков, в результате которых мы все пострадали. Почему здравомыслящие, в основном честные финансисты, биржевики и исполнительные директора гонятся за деньгами с такой непоколебимой целеустремленностью, не заботясь о возможных последствиях своих действий? Что движет законодателями и правительственными чиновниками, которые поддерживают их? Ответ, казалось бы, очевиден: корыстолюбие, жажда высокого положения и власти, — а «теория захвата» объясняет бездействие правительства. Однако этих объяснений, видимо, недостаточно.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги