пятница, 22 сентября 2017 г.

Шалев М. Фонтанелла

 
Ястреб шел широкими кругами, разглядывал с высоты своего круженья просторный двор, сверял то, что видит, с тем, что помнил. Скользил взглядом по столам и стульям, белевшим на маленькой лужайке, — ее летняя зелень была ему хорошо знакома. Всматривался в старого пса, развалившегося под красной гуявой, — названия дерева он не знал, но помнил, что оно единственное такое на всю деревню. Потом снизился над стенами, которые скрывали нас от людских глаз, но не от обитателей неба.
   Мгновенье парил на месте — черные лезвия крыльев вырезаны в слепящем блеске летнего неба, хищные когти то втягиваются, то расправляются в ленивом раздумье. Вот так и у нашего Апупы, стоило ему вспомнить о семействе Шустеров, всегда сжимались его огромные пальцы, извещая нас, что он собирается в очередной раз помянуть их матерей, их отцов, все постыдные обстоятельства появления на свет их самих и всё то, что он, Давид Йофе, сделает с ними, «когда придет их черед». Но может, у птицы они втягивались и расправлялись просто так, безо всякой причины? Не знаю, мне ни разу не удалось заглянуть в глубины ястребиных раздумий.
   Теперь ястребу уже слышны были нестройные звуки, хотя он не знал, что это здравицы в честь именинника, гул пожеланий и мелодия скрипки, и виден был высокий мальчик в синем васильковом венке, стоящий в окружении родичей и родителей, наряженных в белые праздничные блузки и рубашки. Но так как все они — мальчик, и пес, и гуявы со скрипкой, и венок, и родители с дядьями и стульями [«дед и бабка, тетя с дядей в полном праздничном наряде» — никак не походили на желанную добычу, он описал медленный круг и стал удаляться, все выше взмывая на волнах теплого воздуха и снова озирая сверху свои владенья.
   Время, великий несправедливец, назначает своим жертвам разные судьбы: что смерти — смерти, что памяти — памяти[что в память — на жизнь, что на смерть — на забвение]. В те далекие времена низкая гряда холмов, что сегодня исчерчена полосами красной и оранжевой черепицы, подступала к западной окраине деревни голыми серовато-желтыми склонами. Строй кипарисов — сегодня они уже срублены — зеленел тогда у их подножья. Широкое шоссе, идущее от перекрестка, где в те дни мирно дремала маленькая железнодорожная станция, а сегодня грохочет торговый центр, тогда было проселочной дорогой, тянувшейся через поля и овраги, и по ней медленно ползла вдали черная точка, вглядевшись в которую ястреб распознал нагруженную телегу и впряженную в нее лошадь, шагавшую так неспешно, будто она располагала всем временем мира, а дорогу давно уже знала наизусть.

четверг, 17 августа 2017 г.

Куатьэ А. В поисках скрижалей


Схимник.
Белый Аэробус с двойной голубой, изогнутой, как волна, линией на борту оттолкнулся от мексиканской земли и взмыл в небо, взяв курс на Россию. Мы взлетели, и я сразу заснул. Предыдущая ночь ушла на сборы, а в пустыне я почти не спал.

   В небе боги дали мне сон, которым я вновь смог управлять. Сначала я увидел себя в каком-то темном помещении, напоминавшем элеватор, и понял, что это сон. Далее мне предстояло вернуться в свое астральное тело и снова овладеть им. Я сделал это.
   Теперь мой путь лежал к своему физическому телу. Преодолевая силы земного притяжения, я заставил себя взлететь. И уже через несколько мгновений был рядом с Аэробусом. Я увидел себя через стекло иллюминатора и прошел внутрь салона. На моем лице была улыбка. Я улыбнулся в ответ своему спящему телу и соединился с ним.
   Потом я расширил свое физическое тело до размеров самолета. Почувствовал, как оно вытянулось, а мои руки стали крыльями. Я ощутил себя большим и сильным, парящим над мировым океаном. Взмах крыла придал мне дополнительной смелости, я стал подниматься все выше и выше, пока наконец не почувствовал жар, исходящий от Солнца.
   – Я посылаю тебя в Россию, – сказало мне Солнце.
   – Я благодарен тебе за это! – ответил я.
   – Слушай же, что Я скажу тебе, сын великой пустыни! Дни Мои сочтены, Тьма наступает, но пока ты в небе, с тобой Вода и Воздух – сила и чистота. Ты будешь сражаться с Огнем и Землей – страстью и нуждой. Исход этой битвы неведом.
   Помни же, что обе стороны всегда есть в тебе. И одна сторона не может быть без другой. Потому не ищи врага себе, но ищи во враге друга. Все едино, но не все Свет, но Свет есть во всем.
   Мой избранник уже на месте, и он ждет тебя. Ему окажешь ты помощь, если победишь страх и сомнение. Время упущено. И Свет может ошибиться, а люди обладают свободной волей. Как распорядитесь вы ей, так и будет…
   Я проспал весь свой путь от Мексики до России. Тревога и надежда боролись в моем сердце. Я держал путь в святую для меня страну. На нее возложена великая миссия. Справится ли она с ней? И чем я смогу ей помочь? В чем моя миссия?
   Поле Шереметьевского аэродрома встречало меня свежим утренним ветром. К трапу подали автобус. Потом я прошел паспортный контроль и таможню, получил свой багаж и вышел в холл аэропорта.

Маккарти К. Мир, полный слез


 – Мы заблудились. – Несмотря на усталость, голос Елены звучал весело. – Надо было слушаться меня.
Айзенменгер не ответил.
  – Я же говорила тебе, что надо свернуть налево.
 Айзенменгер держался дороги, которая вела к величественному зданию, едва видневшемуся из-за голых остовов берез и дубов, что тянулись слева. Насколько он помнил карту, впереди шла еще одна дорога, которая должна была привести их к месту назначения. Следующие несколько километров они проехали в относительно благодушном молчании.
   – Типично мужское упрямство.
Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения Айзенменгера.
   – Насколько я помню, ты попросила меня свернуть уже после того, как мы проехали поворот, – сухо промолвил он.
   – Но ведь ты мог развернуться.
   – Ты же не была уверена в своей правоте.
   Елена снова умолкла. И он, бросив на нее взгляд, увидел откинутую на подголовник голову и как всегда устало закрытые глаза. Ее исхудалый, изможденный вид продолжал вызывать у него изумление, хотя прошло уже семь месяцев с того момента, как ей поставили диагноз «рак груди». Изумление и чувство вины.
Ты стала еще прекраснее.
Эта мысль, от которой он не мог избавиться и которая то и дело подстегивала приятные гормональные реакции, неизбежно вызывала у него чувство вины. Каким образом такое чудовищное и разрушительное явление, как раковая опухоль, могло порождать красоту? Оно не имело права быть созидателем и скульптором. И тем не менее, при всей своей уродливости, раковая опухоль сделала из Елены хрупкую красавицу.
   – Я не была здесь восемь лет, – заметила она.
   И в этот момент он заметил впереди поворот.
   – Ну вот, мы здесь.
Он очнулся от запаха дыма и закашлялся, однако полностью проснуться ему так и не удалось, и он решил, что все это ему только снится.
   И даже когда огонь разгорелся вовсю, а дым стал густым и черным, когда жар усилился, а яркие языки пламени достигли потолка, – даже тогда он приходил в себя очень медленно.
   А потом, когда огонь задышал и затрещал, шумно и глубоко вдыхая, как кровожадное божество, явившееся за своей жертвой, он мгновенно ощутил невыносимый жар и ужас.
   Всепоглощающий ужас.

Стейнбек Д. Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола

Все это произошло в те далекие времена, когда в Англии правил король Утер Пендрагон. Дошли до него как-то слухи, что некий корнуолльский герцог совершает набеги на его владения. Утер повелел своевольному герцогу прибыть к королевскому двору, да привезти с собой жену — леди Игрейну, которая славилась своей красотой и премудростью.
   Когда же герцог явился во дворец, королевские советники уговорили его помириться с повелителем, ибо тот предлагал свою дружбу и гостеприимство. И все бы хорошо, да вот беда: взглянул Утер на леди Игрейну и увидел, что она чудо как хороша. Влюбился без памяти король и пожелал немедля возлечь с красавицей. Однако леди Игрейна оказалась верной и добродетельной женой, а потому отказала королю.
   Более того, она улучила минутку и сообщила обо всем мужу.
   — Полагаю, сэр, что нас сюда пригласили вовсе не из-за ваших проступков, — сказала она герцогу. — Задумал король обесчестить меня, а через меня — и вас, моего законного супруга. Отказа он не потерпит, а посему молю: давайте уедем отсюда как можно скорее и будем скакать всю ночь, чтобы до рассвета добраться до родных владений и обрести безопасность.
   Так они и сделали: под покровом темноты тайно покинули королевский замок, так что ни Утер, ни его приближенные не заметили их бегства.
   Когда же сие обнаружилось, король впал в неистовую ярость. Спешно собрал он совет, на котором и поведал лордам о вероломстве герцога. Перед лицом королевского гнева мудрые советники тут же изобрели хитроумное решение. Они посоветовали Утеру послать к герцогу гонца с приказом немедленно вернуться.
   — Если же он откажется повиноваться, — сказали они, — то вы, ваше величество, будете вправе объявить ослушнику войну и стереть его с лица земли.
   Король последовал их совету и отправил гонцов. Те, однако, вскоре возвратились и принесли неутешительные вести: герцог наотрез отказывался подчиниться приказу. Ни он сам, ни его жена не намерены являться пред светлые королевские очи.
   Пуще прежнего разгневался Утер и отправил непокорному вассалу новое послание, в котором грозил страшными карами. Пусть-де герцог заблаговременно позаботится о своей защите, ибо не позднее, чем через сорок дней, король явится самолично и силой вытащит его из самого укрепленного замка.

Ахерн С. Подарок


Если рождественским утром вы пройдете по улице вдоль ряда окраинных домиков, то непременно почувствуете сходство их мишурных пряничных фасадов со свертками подарков, что лежат под наряженными елками внутри. Потому что как те, так и другие таят в себе секреты. Тяга прощупать и, проткнув, порвать яркую упаковку, посмотрев, что спрятано под ней, сродни неодолимому желанию заглянуть в щелку меж задернутых штор и застигнуть момент единения семьи в это утро Рождества, момент, обычно скрытый от любопытных глаз. Потому что внешнему миру, погруженному в умиротворяющую и в то же время полную трепетных предчувствий особую тишину этого единственного из всех утра, домики эти видятся нарядными игрушечными солдатиками, стоящими плечом к плечу — грудь вперед, живот втянут, — гордо и зорко охраняющими то, что сокрыто внутри.
   Дома в это рождественское утро подобны шкатулкам запрятанных истин. Венок на двери — это палец, прижатый к губам, опущенные жалюзи — как сомкнутые веки. А потом, раньше или позже, за опущенными жалюзи и задернутыми шторами затеплится огонек — слабый признак начавшегося движения.
   Как звезды на небе, являющиеся невооруженному глазу одна за другой, как крупицы золота на лотке старателя, за шторами и жалюзи в рассветном полумраке возникают огоньки. И постепенно, подобно небу, загорающемуся звездной россыпью, или счетам миллионера, неуклонно пополняющимся новыми поступлениями, комната за комнатой, дом за домом, улица начинает просыпаться.
   В рождественское утро кругом воцаряется покой. Но пустынные улицы не внушают страха, скорее напротив: пустота их — это символ надежности и безопасности, несмотря на зимний холод, она дышит теплом. По разным причинам, но всех в это утро тянет к домашнему очагу. Ведь если снаружи мрачновато, то внутри расцветает мир бешено ярких красок, мир, полный восторга, клочков оберточной бумаги и разлетающихся во все стороны цветных ленточек. Воздух настоян на праздничных ароматах корицы и прочих специй, густо напоен рождественскими мелодиями и радостными ожиданиями. В воздух, как ленты серпантина, несутся веселые возгласы и отзвуки объятий, шутихами взрываются слова благодарности.
   В Рождество все становятся домоседами, мало кто грешит бродяжничеством, даже у самых неприкаянных есть какая-никакая крыша над головой.

Мердок А. Человек случайностей

– Грейс, милая, ты согласна стать моей женой?
 – Согласна.
 – Что?
– Согласна.
Людвиг Леферье вглядывался в невозмутимо-спокойное личико Грейс Тисборн и не видел даже намека на усмешку. Неужели она все-таки шутит? Несомненно, шутит. О Боже…
– Грейс, ты серьезно?
– Да.
– То есть ты хочешь сказать, что…
– Но может, ты передумал, тогда…
– Да нет же! Но, Грейс… Грейс, ты меня любишь?
 – Разве это не следует алгебраически из того, что я сказала?
 – Не хочу алгебраической любви.
 – Я тебя люблю.
– Невероятно!
– Какое-то странное слово.
 – Грейс, я не могу поверить!
– Чему ты не можешь поверить? Не понимаю… Давно уже все ясно. Все мои друзья и родственники в курсе.
   – Да Бог с ними, с родственниками… Мне надо знать… Грейс, ты не обманываешь? Я так тебя люблю…
   – Ну что за глупости, Людвиг… Иногда ты становишься таким глупеньким. Я в тебя влюбилась с той самой минуты, когда мы поцеловались за гробницей в Британском музее. Я раньше и не представляла, что можно быть такой счастливой.
   – Но ты ждала, что я объяснюсь?
   – Ждала, и именно сегодня.
   – А я нет.
   – И теперь готов взять свои слова обратно?
   – Ну что ты! Не мыслю жизни без тебя. Но ты, как бы это сказать, слишком роскошная. Все тебя обхаживают.
   – Ничуть я не роскошная. И что за пошлые намеки?
   – Не сердись…
   – Я маленькая заурядная девочка, а ты такой умный, все знаешь.
   – Если бы… Я совершенно теряюсь в толпе твоих поклонников.
   – Ты единственный.
   – А я и не догадывался о твоих чувствах. Ты такая скромная.
   – Девушка должна быть скромной. Так что, беремся за руки и идем, объявим родителям?
   – Нет, погоди… А они не будут возражать?
   – Они будут в восторге.
   – Мне почему-то казалось, что они хотят выдать тебя за этого парня, Себастьяна.
   – Они хотят того, чего хочу я.
   – А вдруг им не понравится, что я американец?
   – Почему же не понравится? К тому же ты ведь не собираешься возвращаться.
   – Ты как-то обмолвилась, что они хотят видеть твоим мужем именно англичанина.
   – Только из-за боязни, что я уеду вместе с мужем. Но ты ведь останешься здесь. Мы будем жить в Оксфорде.
   – С Оксфордом еще не решено окончательно. Господи, Грейс, все еще не верю. Какое счастье… Дорогая, пожалуйста…
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги