вторник, 3 июля 2012 г.

Форбс Л. Лед Бомбея

Я кое-что знаю о ядах. Моя мать занималась золочением; для нее это было одновременно и профессией, и природной склонностью. Она превращала неблагородные металлы в золото с помощью цианистого калия. Еще совсем ребенком я научилась довольно точно различать яды и противоядия. Умение отличать одно вещество от другого необходимо в тех случаях, когда вам приходится выяснять, какой яд послужил причиной смерти и кто может считаться виновником.
Мама не единственный в семье специалист по ядам. Наш старый садовник на Малабарском побережье имел обыкновение собирать семена растения, которое иезуиты называли бобами святого Игнатия. Действующее вещество в этом растении и в родственном ему Strychnos пих vomica – яд стрихнин. Многие жители Малабара употребляют названные семена в пищу в качестве профилактического средства от змеиных укусов, особенно в сезон муссонов, когда дожди, пробуждающие к жизни землю, гонят змей из нор.
Если бы историю этих муссонных дождей представить в виде точек на карте, интересно, какой узор возник бы в результате? Был бы он столь же характерным и осмысленным, как орбиты околоземных спутников? Или чем-то напоминал бы кобр, свившихся в гнезде, похожих, в свою очередь, на хитросплетение наслаивающихся друг на друга радиочастот? Или на мерцающие узоры моих муссонных недель, тех причудливо связанных между собой событий, которые время от времени возвращаются ко мне в виде снов, соединяющих несоединимое? Перед глазами и сейчас всплывают отрывочные образы, словно кадры дешевой мультипликации.
«Давайте я расскажу вам один фильм». Так он обычно говорил. Фильм потому, что он всегда оставался режиссером, хотя и не у дел. Режиссером прежде всего. По крайней мере так он сам говорил о себе. Я пишу все это, потому что мне хочется отыскать какой-то более или менее строгий порядок в смертях того лета, определить главную точку на карте муссонов, в которой ливни перешли из обычных в ураганные. Мне хочется понять, возможно ли как-то изменить штормовой климат наших жизней.
– Вот как все начинается, – сказал он, рукой изобразив кадр в видоискателе. – Это самое начало. Первый эпизод. Что-то похожее на «Незнакомцев в поезде» Хичкока. А за ним следует несколько кадров спешащих ног сначала в одном, потом в другом направлении.
– Незаконнорожденная версия, – заметила я. – Бомбейская версия. – На обычных каблуках, на шпильках, на высоких каблуках, на низких каблуках, в сандалиях, в тапочках, босые, смуглоногие. – Без сомнения, в бомбейской версии здесь зазвучит песня и появятся танцовщики – переодетые убийцы.
Он ответил на сие обвинение в склонности к мелодраме объяснением, что в бомбейских фильмах представлена карта города. И так же, как лучшая карта – это совсем не та, которая с наибольшей точностью воспроизводит реальность, так и лучшего изображения города в кино невозможно достичь с помощью целлулоидного реализма.
– Вам придется вообразить, – сказал он. – Трамвайные пути... Камера Хичкока скользит почти по самым рельсам со все увеличивающейся скоростью, по параллельным путям и по пересечениям, давая ясное представление о характере того, что предстоит увидеть в дальнейшем. Объектив камеры не поднимается над землей до рокового столкновения. И затем только вспышки на экране: старое, новое, плоть, кровь, влажное, сухое, живое, мертвое.
Мы подходим совсем близко, стоп-кадр (но помните, что этот объектив увеличивает, сжимая пространство; он совсем не надежный свидетель):
В прямоугольнике открытой двери – темная фигура, точнее, две. Дальняя фигура видна нечетко.
Одна из теней толкает другую в полосу света. Майя, первая миссис Шарма, когда-то блистающая звезда на небосклоне бомбейского кинопроизводства, печальная индийская Мэрилин Монро, пережившая саму себя. Она, спотыкаясь, проходит вперед, поворачивается к нам, издает душераздирающий вопль. Такой же, бывало, издавали при виде Майи многие ее поклонники. Тот, который они уже давно не издают. Это последняя звездная роль Майи.
Быстрый переход к крупному плану: расширившиеся от ужаса глаза, раскрытый рот, молодая кожа, естественно, молодая той самой свежестью, которую невозможно достичь никакими омолаживающими кремами. На какое-то мгновение лицо заполняет объектив, оно само становится объективом и спускается вниз на семь этажей и там встречается с поднятым кверху лицом прокаженного.
Затем камера вновь отдаляется в тот момент, когда девушка падает через балконные перила. Толстый шарф цепляется за балкон пятого этажа, и она снова издает вопль, на какое-то мгновение повиснув на шарфе как дешевая тряпичная кукла.
Этот последний кадр – падающая женщина – оказался запечатлен в заголовках газет уже на следующий день: «Репортаж о падающей звезде». Лично для меня сие происшествие стало бы всего лишь еще одной цифрой в статистических сводках морга, если бы моей сестре не суждено было стать второй миссис Шарма. Наши истории, моя и сестры, какое-то время идут параллельно, но в конце концов расходятся. И они тоже отражают двойственную природу летнего муссона, того самого сезона, когда в Индии становится бешеным темп жизни и смерти.

Акт I Морская грязь


1

Мы потерпели кораблекрушение, и нас выбросило на остров. Остров назывался Бомбей. Угроза муссонов держала весь город в заложниках.
В помещении аэропорта с кондиционированным воздухом создавалось ложное впечатление умеренного климата. Снаружи над вами напряженно нависала густая нестерпимая жара, чем-то похожая на актера, ожидающего за кулисами выхода на сцену. Я протиснулась вперед, пока таможенник заканчивал досмотр моих чемоданов. Этот человек явно воспринимал свою работу с той преувеличенной серьезностью, которая отличает успевших полностью растворить душу в униформе.
– Цель приезда? – спросил он, ткнув пальцем в соответствующую графу. – Телевидение – это учреждение, а не цель. С какой целью вы приехали?
Что бы он сказал, если бы мои нервы не выдержали и я призналась в намерении совершить убийство? Если бы сказала ему, что Бомбей для меня совсем не туристический рай, а ад последнего прибежища? Но никогда не следует путать формальности с фактами, и потому я представила таможеннику ту версию правды, которую он мог принять:
– Я журналистка. Делаю репортажи по муссонам.
– Тележурналистка?
– Можно и так сказать.
Ах, если бы это длинное слово помогло мне побыстрее пройти длинную очередь.
– Вы не похожи на тележурналистку, – заявил мой мучитель.
Я стою перед ним как обвиняемая: возраст – тридцать три года, рост пять футов десять дюймов, плечи пловчихи, прямые иссиня-черные волосы, подстриженные, с челкой по моде пятидесятых годов. Когда я в хорошем настроении, прическа вдруг начинает мне очень нравиться, потому что, как мне кажется, я напоминаю раннюю Кэт Хепберн. Когда у меня дурное настроение, она делает меня похожей на позднего Элвиса. Именно это и сказал мой последний любовник, уходя от меня.
– Видимо, не очень удачный день, – ответила я.
С внезапно пробудившимся чувством юмора, столь редким у таможенников, он взмахом руки пропускает меня:
– Добро пожаловать в водоворот...
И я свободно вхожу в плотную бомбейскую жару.
Здесь в 1866 году оказался мой прапрадед, да так и застрял до конца своих дней. Он утонул в том самом заливе, для осушения которого потребовались его инженерные способности. Бедолагу похоронили во влажном районе кокосовых рощ, известном под именем Сонапур, которое можно перевести как «золотой город». Но в данном случае это был город надгробий, ибо умереть, как сказано в одной индийской пословице, значит превратиться в золото. Так прапрадед наконец нашел то богатство, в поисках которого прибыл в город целлулоидных грез.
Я представляю прапрадеда на экране своего воображения, переплавляя его стальную шотландскую душу в более мягкий и ценный металл, и он, как истинный уроженец Глазго, я уверена, не стал бы возражать против переплавки.
Это был мой первый визит в Индию за двадцать лет. Индия стала для меня местом вечного возвращения.
Хочется начать с самого начала: когда-то, давным-давно, среди пахучих лесов Кералы в той старой Индии, где я родилась, далеко-далеко к югу по Малабарскому побережью... Но письма моей сестры привели меня из Лондона в Бомбей, город, повернувшийся спиной к прошлому. И все же в каком-то смысле он мне подходит больше. У города, построенного на неустойчивом гумусе из перегноя кокосовых пальм и разлагающейся рыбы, корни такие же короткие, как и у большинства болотных растений.
Глядя из окна такси, которое везло меня в центр, я пыталась отыскать что-то такое, что напомнило бы мне о прошлом приезде. Совершенно безнадежное занятие. Старые карты Бомбея крайне недостоверны – планы давно не существующего города или, возможно, никогда и не существовавшего. Картографы так и не смогли прийти к единому мнению по поводу того, где кончается материк и начинаются насыпи и драгированная земля. В семнадцатом столетии, когда будущий город-гигант состоял всего из семи островов, с большим трудом отвоеванных у приливных топей, каждый картограф заново изобретал свой собственный вариант географии так, словно все эти острова были не более чем видения, форму и размеры которых можно свободно менять в зависимости от прихотей публики.
Реальный Бомбей представляет собой землю, отобранную у океана и осушенную градостроителями, теми самыми героями, что драгируют океанское дно, стремясь поднять город еще на несколько бесценных футов над уровнем моря. Блистающие фантастической белизной башни отеля, построенного на левые деньги, ныне возвышаются на той самой земле, что еще год назад, на прошлой неделе, даже вчера была закрашена на карте голубым цветом открытых океанских просторов.
Новый город разрастается не по горизонтали, а по вертикали, не как остров, а как полуостров, напоминающий ладонь с полусогнутыми пальцами, словно в приглашающем, зовущем жесте. Здесь называют это окультуриванием земель, их отвоевыванием. И говорят, что Бомбей – город, возведенный на двадцати милях гнилой, дурно пахнущей грязи. Самая последняя автомобильная карта уже успела настолько устареть, что даже те земли, на которых стоят здания, где печаталась сама эта карта, обозначены густо-лазурным цветом, что означает пространство все еще не освоенное, не отвоеванное и до сих пор пребывающее под водой.
Но как можно отвоевывать то, что тебе никогда не принадлежало?
Как только дорога вышла на дамбу Махим и густая растительность, отличавшая трущобы вокруг аэропорта, осталась позади, я опустила окно такси, и сразу же салон наполнился густой, почти осязаемой, словно вчерашняя подливка к ягненку, жарой. Вместе с ней в такси вторгся запах грязи и сточных канав, временами перебиваемый каким-то другим, более свежим ароматом. Да-да, совсем недавно прошел дождь, подтвердил водитель, дождь, всего лишь дождь, а вовсе не дожди, которых уже ждали, и поэтому температура не упала, как обычно бывает во время затяжных ливней.
Я еще не успела позабыть, с какой жадной силой надвигается индийский муссон, не забыла я и запах различных химических веществ, источаемых почвой, которая из сухой, почти раскаленной вдруг становится влажной и вязкой. Мой отец, страсть которого к научным фактам могла соперничать только со страстью матери к литературным фантазиям, как-то попытался проанализировать аромат дождя. Его химическая формула, заявил он, зависит от местности, где он выпадает, от того, идет ли он на сухую или влажную почву.
– Прежде всего в нем содержится «петрихор», сухой аромат необожженной глины. Название это происходит от греческого слова, которое можно перевести как «сущность камня». Затем этот черноземный, жирный дух «геосмина» – запах земли, тот самый, что присутствует у многих донных рыб: у карпа, у зубатки.
Цель визита? Превращение камня в землю.
Водитель сообщил мне, что на севере, в районе Лакхна, существует небольшое предприятие, которое специализируется на имитации запаха индийского дождя. В мае и июне, в месяцы, предшествующие времени муссона, на улицу выносят глиняные диски, которые впитывают водяные пары из воздуха, затем на предприятии с помощью пара этот аромат выделяют из дисков, бутилируют и продают под названием «мати ка аттар».

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33!

Открыть описание



Узнать о наличии книги 
в Центральной городской библиотеке
 вы можете по телефону:
32-23-53.

1 комментарий:

  1. Бомбей. `Болливуд` индийского кино.

    Город, в котором `блеск и нищета` кинематографической `тусовки` выглядят и проще, и ярче, и откровеннее, чем в Америке.

    А за порогом киностудий – СОВСЕМ иной, СТРАННЫЙ мир. Здесь преступления, проституция, инцест преспокойно соседствуют с древними сектами. Здесь с ужасом ждут надвигающегося тропического муссона – и с ужасом наблюдают за потрясающей город чередой таинственных убийств.

    В киностудии Бомбея снимают шекспировскую `Бурю`.

    А на Бомбей надвигается БУРЯ НАСТОЯЩАЯ!..
    Из аннотации:
    "Своим романом «Лед Бомбея» Лесли Форбс прогремела на весь мир. Разошедшаяся тиражом более 2 миллионов экземпляров и переведенная на многие языки, эта книга, которую сравнивали с «Маятником Фуко» Умберто Эко и «Смиллой и ее чувством снега» Питера Хега, задала новый эталон жанра «интеллектуальный триллер»."

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги