пятница, 28 декабря 2012 г.

Идов М. Кофемолка

— Полно же, не будем больше беспокоиться о папе, — сказала она. — И немедленно поженимся.
— Мы будем чудовищно бедны.
— Не беднее, чем сейчас… По-моему, будет божественно… И мы будем чудовищно экономны. Майлз говорит, что нашел одно местечко около Тотнем-Корт-роуд, где подают устрицы по три шиллинга шесть пенсов за дюжину.
— Они, полагаю, весьма тошнотворны?
— Майлз сказал, что единственная их странность в том, что они все чуть-чуть разные на вкус.
Ивлин Во, «Мерзкая плоть»
По правде говоря, я всю жизнь ненавидел венские кафе, потому что в них я всегда сталкиваюсь с людьми, похожими на меня, — а я, естественно, не желаю вечно сталкиваться с людьми, похожими на меня.
Томас Бернхард, «Племянник Витгенштейна»
Предисловие к русскому изданию
Любой перевод — пересадка лица. В лучшем случае у пациента будут нос, рот, губы и т. д. Именно этими очевидными и объективными критериями (ноздри две? порядок!) измеряется успех операции; о красоте говорить бессмысленно. Красота не имеет отношения к выживанию. Венеры не выйдет, и ладно — главное, чтобы не вышла Дора Маар.

В случае автоперевода неминуемо возникает соблазн, закончив основную операцию, заняться косметической. В конце концов, странно думать о собственном тексте как о неприкасаемом первоисточнике. Особенно когда сам еще пару месяцев назад бесил редакторов и корректоров нескончаемыми поправками. (Я чуть не задержал публикацию, когда понял, что одна второстепенная героиня должна в ходе званого ужина съесть не «пригоршню», а «косяк» килек.)

И тем не менее «Кофемолка» — роман переводной, и ничто этого не изменит. Он написан на английском языке потому, что не мог быть написан ни на каком другом. Основная его коллизия совершенно чужда русскому складу ума. Если бы я был русским писателем, то едва ли решился бы дебютировать романом о супружеской паре, мечтающей открыть свое кафе. В России «лишних людей» не гложет тяга к малому предпринимательству. Равно как и к литературе об оном. Рискнуть писать такое на языке, в котором существует непереводимое слово «мелкотемье», себе дороже.

Если переписывать, то все. Так что я и моя жена Лили, ответственность с которой за этот перевод я делю пополам, не изменили ничего.

четверг, 27 декабря 2012 г.

Коэльо П. Алеф: автобиографический роман

Царь своего царства
О нет, только не ритуалы!
Неужели снова придется призывать невидимые силы явить себя в видимом мире? Как это связано с реальностью, в которой мы живем? Молодежь после университета не может найти работу. Старики, получающие пенсию, едва сводят концы с концами. Остальным некогда мечтать: они с утра до вечера работают, чтобы прокормить семью и дать детям образование, – пытаясь противостоять тому, что принято называть суровой действительностью.
Мир никогда еще не был так разобщен: всюду религиозные войны, геноцид, пренебрежение к окружающей среде, экономический кризис, нищета, отчаяние. И каждый ждет, что проблемы человечества и его собственные разрешатся сами собой. Но по мере того, как мы продвигаемся вперед, проблемы лишь усугубляются. Так имеет ли смысл возвращаться к духовным установлениям давнего прошлого, столь далеким от вызовов сегодняшнего дня?
* * *
Вместе с Ж., которого я называю моим Учителем, хотя в последнее время все чаще сомневаюсь, так ли это, мы направляемся к священному дубу, который вот уже четыреста лет равнодушно взирает на людские горести; его единственная забота – сбрасывать листву к зиме и снова зеленеть весной.
Писать об отношениях с Ж., моим наставником в Традиции, непросто. Не одну дюжину блокнотов заполнил я записями наших бесед. Со времени нашей первой встречи в Амстердаме в 1982 году я уже раз сто обретал понимание, как следует жить, и столько же раз его терял. Когда узнаю от Ж. что-то новое, мне всякий раз кажется, что остался один шаг до вершины, одна буква до конца книги, одна нота, чтобы зазвучала симфония. Однако воодушевление постепенно проходит. Что-то остается в памяти, но большинство упражнений, практик и новых знаний словно проваливается в черную дыру. Или мне так только кажется.
* * *
Земля мокрая, и кроссовки, тщательно вымытые накануне, как бы аккуратно я ни шел, снова будут заляпаны грязью. Поиски мудрости, душевного покоя и осознания реалий видимого и невидимого миров давно стали рутиной, а результата все нет. Я начал постигать тайны магии в двадцать два года; с тех пор мне довелось пройти немало дорог, пролегавших вдоль края пропасти, мне довелось падать и подниматься, отчаиваться и снова устремляться вперед. Я полагал, что к пятидесяти девяти годам смогу приблизиться к раю и абсолютному покою, которые мнились мне в улыбке буддистских монахов.

вторник, 25 декабря 2012 г.

Губерман И.М. Вечерний звон

  Всем, кого люблю и помню, – с благодарностью

Предисловие
У меня есть два одинаково заманчивых варианта начала, и я мучительно колеблюсь, какой из них предпочесть. Первый из них наверняка одобрил бы Чехов:Проезжая по России, мне попала в рот вульгарная инфекция.
Вариант второй попахивает детективом и имеет аромат интриги:
Уже семь дней во рту у меня не было ни капли.
Так как начало это – чисто дневниковое, а я как раз собрался имитировать дневник, то я и выбрал вариант второй. Ничуть не отвергая первый. Итак.
Уже семь дней во рту у меня не было ни капли. Речь идет об алкоголе, разумеется, с водой у меня было все в порядке. Но выпивка была строжайше мне запрещена, я принимал антибиотики и от надежды, что они помогут, стойко переносил мучения целодневной трезвости. Дело в том, что, проезжая по России, мне попала в рот вульгарная инфекция. В городе Ижевске я почувствовал первую, еще терпимую боль во рту и попытался по привычке отпугнуть ее куриным бульоном. Это ведь средство универсально целебное, еврей рифмуется с курицей ничуть не хуже, чем со скрипкой. Но не помогло. В Перми боль стала невыносимой. Все ткани рта пылали этой болью, ночью я не спал ни минуты, хотя съел горсть каких-то болеутоляющих таблеток, погрузивших меня в полуобморочную отключку. Утром отыскался некий специальный врач, состоявший при опере, – я даже не знал, что существуют такие узкие специалисты. Он-то мне и сообщил, что это некая вульгарная инфекция, с которой надо бороться долго и вдумчиво, а голосовые связки он поддержит мне какой-то травяной блокадой и выступать я вечером смогу. И голос у меня действительно возник, а про выражение лица я два часа старался просто не думать. Думал я про Муция Сцеволу и про несравненную выгоду своей ситуации – и гонорар я получал, и еще мог на исцеление надеяться.
В Москве я сразу разыскал большую стоматологическую клинику. Кто-то вбухал много денег в роскошное новешенькое оборудование; на туфли пациента надевался пластиковый пакет, секретарши работали на компьютерах и улыбались, вас увидев. Первое посещение стоило довольно дорого, поэтому там было пусто. Усадив меня в удобнейшее кресло и слегка немедля опрокинув, чтобы сам не вылез, три стосковавшихся врача окружили его, глядя мне в рот, как золотоискатели – в промывочный лоток.
– Пять передних нижних надо вырвать сразу, – с нежностью сказала моложавая блондинка сильно средних лет.
– Мы вам вживим в десну полоску стали, – пояснила с той же нежностью блондинка помоложе, – а на нее навинтим новенькие зубики.
– А я бы перед тем, как вырвать, ультразвуком их почистила, – мечтательно сказала первая. Но засмеяться я не мог. Блондинка помоложе улыбнулась. И коллегиально, и конфузливо.
– Сперва надо разрезать очаг воспаления, – сказал худой мужчина в толстом свитере, бестактно оборвав мечты и звуки. – Идемте в мой кабинет.
Неловко уползая с комфортабельного полуложа, я благодарственно и виновато улыбнулся двум разочарованным коллегам. Моложавая и помоложе смотрели мне вслед, не оставляя надежды. Как две лисы – на упорхнувшую птичку.
Я уселся в кресло, стараясь не смотреть в сторону шкафчика с аккуратно разложенными пыточными инструментами. Хирург неторопливо надевал халат. Бедняга, он уже уверен был, что я не ускользну.

Вяземский Ю.П. Бэстолочь: сборник рассказов

Бэстолочь
                                            рассказ
Потом, как обычно, он ушел на кухню. Она, как обычно, попросила его остаться и курить в комнате, но он, как обычно, не послушал ее. Когда через несколько минут она вслед за ним пришла на кухню, он сидел за столом на табуретке, прижавшись спиной к холодильнику и запрокинув голову.
– Галкин, дай мне, пожалуйста, сигарету. У меня, оказывается, пустая пачка, – попросил он, сидя с запрокинутой головой.
– Ты же знаешь, я не курю, – ответила она.
– Я знаю, что ты не куришь. Но я хочу курить.
– Ну и хоти себе на здоровье, – сказала она и пошла в комнату.
Она всегда держала в доме сигареты. Потому что обычно, когда он приходил к ней, он находил в кармане пустую пачку.
Вернувшись, она протянула ему сигареты и, устроившись за столом напротив, молча смотрела, как он курит.
– Галкин, ты не представляешь себе, как мне с тобой здорово! – сказал он, глядя не на нее, а в потолок, глубоко затягиваясь и выпуская дым через ноздри. – Галкин! Ты нездешняя женщина!.. С тобой ведь с ума сойти можно! – задумчиво произносил он в перерывах между затяжками.
– Поставить чайник? Чай будешь пить? – спросила она.
– Просто кошмар какой-то! – ответил он.
Повернувшись на табуретке, она зажгла газ, поставила на конфорку чайник, снова повернулась к столу, потом встала, подняла чайник, помотала им из стороны в сторону, потом налила в него воды из-под крана и поставила на огонь.
– Послушай, а твой жена… Что ты ей теперь скажешь?
– Как обычно: был на ночном дежурстве.
– И она поверит?
– Не знаю… Скорее всего – нет, не поверит.
Она засмеялась.
– Или я ей скажу, что был у любовницы. И тогда она поверит, что я был на ночном дежурстве, – сказал он, оттолкнулся спиной от холодильника, посмотрел на нее и тоже засмеялся.
– Какая же ты… бэстолочь! – улыбаясь, сказала она.
Она его так часто называла, иногда через «э» оборотное.
– Между прочим, она всё понимает, – улыбнулся он. – Она прекрасно понимает, что если она вдруг станет пиявить меня вопросами, ей самой только будет хуже… И потом она жалеет меня. Она очень добрый человек и всё понимает.
– Не понимаю, как ты можешь с ней жить. Ведь ты ее совсем не любишь. Ты любишь меня.
– Очень люблю. В этом-то и кошмар!..
– Нет, Галкин, не поэтому, – погодя возразил он, хотя она молчала. – Не из-за дочки… Она мне, между прочим, как-то пообещала, что Сашка всегда будет моей.

понедельник, 24 декабря 2012 г.

Войнович В.Н. Автопортрет: роман моей жизни

 Предисловие
Намерение написать автобиографию развивалось во мне постепенно и вначале как ответ на попытки разных людей по недоброжелательству или неведению изобразить события моей жизни, мои побуждения, поступки и дела в желательном для них виде. Реакцией на подобные домыслы стали когда-то мои книги «Иванькиада» (1976), «Дело № 34840» (1992) и «Замысел» (1994). Однако в тех книгах я рассказал только об отдельных эпизодах своей жизни, а к полному жизнеописанию меня побудила газета «Новые известия», с которой я некоторое время плодотворно сотрудничал. Прервал я это сотрудничество, когда понял, что за заданным темпом не поспевал, и мои тексты не всегда совмещались с газетными возможностями: то не влезали, то были слишком короткими. Тем не менее я остался благодарен газете и ее главному редактору Валерию Якову, подвигнувшему меня на это сотрудничество.
В конце концов вот написал все, как было. Может быть, отдельные факты перепутал, но намеренно не врал. Изобразил ли я себя таким, каков есть на самом деле? Не знаю. Большинство людей имеют слабое представление о своей анатомии. А тем более о своих физических, умственных и душевных возможностях. Мнение человека о самом себе — это всего лишь одно из мнений. Оно бывает порой настолько необъективным, что может быть приравнено к лжесвидетельству. Но в том случае, когда человек к объективности более или менее честно стремится, его представление о себе вряд ли будет вполне адекватным. Потому что себя самого он знает лишь приблизительно и в большинстве случаев увеличить это знание даже не пытается.
Я пытался.
Лет с двадцати.
Поэтому мою биографию можно считать не только чередой находок, потерь, иллюзий, разочарований, накоплением опыта и чем-то еще, но и растянувшейся на всю жизнь попыткой самопознания, что лишь частично отражено в этой книге.

                                                          Часть первая
                     Сопротивление материала.
Враг народа и малолетний Владимир

Только прожив много лет, начинаешь всерьез понимать, что жизнь действительно коротка. Жаловаться мне вроде бы не пристало. От своей длиннокороткой жизни я получил гораздо больше того, чего ожидал вначале. Но, может быть, меньше того, на что был рассчитан. Потому что в начале жизни никаких талантов в себе не отмечал, да и родители мои ничего такого во мне тоже не видели. Мама, боясь, очевидно, впасть в распространенные родительские преувеличения, часто говорила: «Я знаю, что у моих детей (у меня и у младшей сестры Фаины) никаких особых способностей нет».

пятница, 21 декабря 2012 г.

Петрушевская Л. Котенок Господа Бога

 Одна бабушка в деревне заболела, заскучала и собралась на тот свет.
Сын ее все не приезжал, на письмо не ответил, вот бабушка и приготовилась помирать, отпустила скотину в стадо, поставила бидончик чистой воды у кровати, положила кусок хлеба под подушку, поместила поганое ведро поближе и легла читать молитвы, и ангел-хранитель встал у нее в головах.
А в эту деревню приехал мальчик с мамой.
У них все было неплохо, их собственная бабушка функционировала, держала сад-огород, коз и кур, но эта бабушка не особенно приветствовала, когда внук рвал в огороде ягоды и огурцы: все это зрело и поспевало для запасов на зиму, на варенье и соленье тому же внуку, а если надо, бабушка сама даст.
Гулял этот выгнанный внук по деревне и заметил котенка, маленького, головастого и пузатого, серого и пушистого.
Котенок приблудился к ребенку, стал тереться о его сандалики, навевая на мальчика сладкие мечты: как можно будет кормить котеночка, спать с ним, играть.
И мальчиков ангел-хранитель радовался, стоя за его правым плечом, потому что всем известно, что котенка снарядил на белый свет сам Господь, как он всех нас снаряжает, своих детей.
И если белый свет принимает очередное посланное Богом существо, то этот белый свет продолжает жить.
И каждое живое творение - это испытание для уже заселившихся: примут они новенького или нет.
Так вот, мальчик схватил котенка на руки и стал его гладить и осторожно прижимать к себе.
А за левым локтем его стоял бес, которого тоже очень заинтересовал котенок и масса возможностей, связанных с этим именно котенком.
Ангел-хранитель забеспокоился и стал рисовать волшебные картины: вот котик спит на подушке мальчика, вот играет бумажкой, вот идет гулять, как собачка, у ноги...
А бес толкнул мальчика под левый локоть и предложил: хорошо бы привязать котенку на хвост консервную банку! Хорошо бы бросить его в пруд и смотреть, умирая со смеху, как он будет стараться выплыть! Эти выпученные глаза!
И много других разных предложений внес бес в горячую голову выгнанного мальчика, пока тот шел с котенком на руках домой.

вторник, 18 декабря 2012 г.

Бейкер А. Перевал Дятлова

С холма на холм скользит мой взор унылый
И гаснет медленно в ужасной пустоте…
Федор Тютчев. Одиночество
Предисловие
Я долго пытался подобрать подходящее определение для данного опуса. Изначально предполагалось, что это будет отчет психиатра, но теперь, когда в него вошли длинные фрагменты моих размышлений о беседах с пациентом Виктором Стругацким и странные, тревожные умозаключения, к которым я пришел в результате проверки его психического состояния, назвать это отчетом будет неточно и неверно.
Само собой разумеется, поведение психиатра оказывается одним из важнейших моментов в лечении пациента; однако я осознаю, что, работая со Стругацким, копнул глубже, чем собирался, и сам стал частью его истории. И это не дает мне покоя, как и отдельные факты самой истории.
Здесь необходимо указать обстоятельства, которые предшествовали случившемуся, и рассказать, как я оказался во все это вовлечен. В понедельник 23 февраля 2009 года в Первоуральскую психиатрическую больницу, в пригороде Екатеринбурга, где я работаю, приехали представители уголовного розыска с просьбой помочь в расследовании дела о возможном убийстве нескольких человек.
Девять дней назад в поселке Юрта Анямова, к северу от уральского города Ивделя, появился человек. В поселке живут манси — коренное население края. Мужчина явно находился в состоянии сильнейшего шока, его била лихорадка, оправиться от которой ему помог лишь тщательный уход местных жителей.
Неделей раньше, в воскресенье, он проходил через Юрту Анямову в компании еще трех человек. Это были 68-летний Вадим Константинов, бывший профессор антропологии, 28-летняя Вероника Ивашева, работавшая в милиции на опознаниях (рисовала по словесным описаниям портреты подозреваемых), и Алиса Черникова, преподаватель физики в Уральском государственном политехническом университете.
По словам Романа Бахтиярова, главы поселка, группа эта заявила, что ведет расследование так называемого «происшествия на перевале Дятлова», которое случилось пятьдесят лет назад, в феврале 1959 года, неподалеку от тех мест, на горе Холат-Сяхыл. Факты случившегося хорошо известны местным историкам, и я не буду их пересказывать в предисловии по причинам, которые вскоре станут понятны.

Покровская О. Встречный поезд (Урал. - 2012. - №11.)

Рассказ
 В продуктовом магазинчике между деревней и воинской частью случилась неприятность: кто-то разукрасил железную дверь неприличными надписями. Хозяин магазина Жора нервный мужичок лет сорока, боящийся всего на свете, обвинил в происшествии продавщиц Катю и Надю.
Вы обидели кого-то! кричал он, вытирая пот с лица лиловой тряпкой и бегая, как ящерка, по маленькой подсобке. Вы виноваты! Хамите! Я с людьми в мире живу, договариваюсь как человек, а вы грубите! У меня недругов нет, вы наживаете! Кого обидели? Чьи враги?
Дородная деревенская жительница Катя рассмеялась:
Что ты, Жора? Какие враги? С нашей зарплатой? Плакальщики у нас, а не враги.
Но Жора не верил и настаивал:
Кто дверь разрисовал? Злобитесь, тетки… как змеи, а торговля страдает! Вам что? Вам плевать…
Катя что-то вспомнила, облокотилась на руку и мечтательно заулыбалась.
Эх, Жора… проговорила она. Прошло время, когда враги-то у меня были.
Ага! воскликнул Жора. Были!
В школе, продолжала Катя. Я с мальчиком из Берлина переписывалась, модно было. Дружба народов, и все такое. Открытки присылал  красивые. Я на стенку вешала, в школу приносила, она усмехнулась. Девчонки бесились. Они завидущие… терпеть меня не могли.
Жора нахмурился. Видимо, представлял расстояние между корреспондентами.
Жена отставного майора Надя, поправив ситцевое платье, негромко вставила слово.
Чего ж они? Писали б тоже.
Катя улыбнулась снисходительно.
Попробуй, напиши наугад. На деревню дедушке, что ли? Я не говорила, кому. Это пионерские организации делали на высоком уровне… а у нас-то… колхоз колхозом.
Жора недоверчиво хмыкнул.
Как же ты нашла?
Сестра двоюродная из Воронежа навела. У них в школе было принято, и она попросила: пускай твой друг моей сестре письмо пошлет. Написал, и поехало. Ну, так он полтора слова, и я ему полтора. В Германии русский зубрили… типа, твоя моя не понимай. Как в школе научат? А я по-немецки ему что знаю.
Не делилась?
Вредная была, сказала Катя довольно. Не хотела. Зачем делиться? Чтоб у меня одной, ни у кого больше.

пятница, 14 декабря 2012 г.

Рубина Д. Окна

 От автора
Мы перевозили картины Бориса в его новую мастерскую – ту, что отстроили на втором этаже, вырастив комнату из балкона. Пространство получилось небольшим, но из-за двух высоких окон – в стене и в потолке – удивительно радостным и вкусным для глаз: прямо-таки перенасыщенным взбитыми сливками густого света.
Вертикальное окно вверху, журавлем взмывая к гребню крыши, отбрасывало на пол косой прямоугольник солнца. И в этом лучезарном окне, посреди белой комнаты, стоял мольберт.
Борис внес первую связку холстов, ослабил узел на веревке, и одна картина стала медленно выпадать углом. Я ее подхватила и поставила на мольберт.
Это был портрет нашей дочери, сидящей на широком подоконнике в чудесном доме в Галилее, где когда-то мы любили отдыхать.
И тут, в пустой комнате, в молочно-белом облаке верхнего света, он вновь со мной «заговорил» с мольберта. Я сказала:
– Ева на окне, под окном, среди окон.
Мой муж, распутывая узлы, оглянулся на портрет и сказал:
– Да у меня чуть не в каждой картине – окно…
И мы продолжали вносить в дом и втаскивать на второй этаж связки картин, привезенных из старой мастерской, – утомительное, но и радостное занятие, как всегда, когда затеваешь и воплощаешь что-то новое: новую комнату, новую картину или новую книгу.
И пока Борис развязывал и расставлял вдоль стен и на стеллажах работы, я смотрела на них новыми удивленными глазами: а ведь и правда – сколько их у него, этих картин, где в разных окнах сидят, стоят, выглядывают или проходят мимо разные люди. Да и сами картины были окнами, откуда глядели в мир множество персонажей, в том числе и сам художник, и мы, его домашние.
Длинная анфилада оконных отражений…
Я сказала, ни с того ни с сего:
– А у нас во дворе, в Ташкенте, первый телевизор появился у дяди Саркиса. Вечерами соседи набивались к нему на торжественные сеансы, усаживались кто куда, и все глядели в крошечный экран. Линза была толстой, изображение кошмарным… Но лица зрителей сияли уважительным восхищением: ведь это чудо – в ящике, прямо в комнате, непонятно откуда возникает «настоящее кино»… Дядя Саркис отхлебывал из пиалы чай и произносил: «А-акно в мир!» – с таким достоинством, будто лично изобрел телевидение. А нам, детям, позволялось смотреть с улицы. Мы взбирались на подоконник открытого окна, сидели друг у друга на коленях, на закорках… и с этого окна смотрели внутрь комнаты, в другое окно – подслеповатое окошко экрана. В этом что-то есть, а?

четверг, 13 декабря 2012 г.

Войнович В.Н. Жизнь и необычные приключения солдата Ивана Чонкина

Предисловие
Мне кажется, я заслужил место в книге рекордов. Этот роман писался без одного года полвека. В 1958 задуман, в 2007-м окончен. Задуман был сразу как эпическое, растянутое во времени сочинение. Отсюда и название «Жизнь и необычайные приключения». Меня все время удивляло, почему, читая книгу в том виде, в каком она была, ни один человек не спросил: «Приключения-то есть, а где же жизнь?» Жизни в первых двух книгах было всего-то лето и начало осени 1941 года.
В самом начале, замыслив роман, я сочинял его больше в уме, думал о разных поворотах сюжета, комических ситуациях, пересказывал их своим друзьям и тем удовлетворялся. Записывать не спешил, полагая, что времени впереди много. Его и в самом деле выпало достаточно, но не всякое оказалось пригодным для спокойного сочинительства. Мне кажется, что писать нечто эпическое можно только в эпическом состоянии духа, а оно у меня с конца шестидесятых годов и, по крайней мере, до середины восьмидесятых было не таковым. Ядерная сверхдержава объявила мне войну, пытаясь остановить, как говорится, мое перо. Когда в Союзе писателей меня учили уму-разуму, писатель Георгий Березко нервически взывал: «Войнович, прекратите писать вашего ужасного Чонкина». В КГБ меня настойчиво просили о том же, приведя более веские аргументы в виде отравленных сигарет.
Меня не посадили, но создали условия, способствовавшие больше сочинению не эпического полотна, а открытых писем то гневных, то язвительных, которыми я время от времени отбивался от нападавших на меня превосходящих сил противника. Я не оставлял своих попыток продолжения главного дела, но, раздраженный постоянными уколами и укусами своих врагов, все время сбивался на фельетонный стиль, на попытки карикатурно изобразить Брежнева или Андропова, хотя эти люди как характеры и прототипы возможных художественных образов никакого интереса не представляли. Они заслуживали именно только карикатуры и ничего больше, но роман-то я задумал не карикатурный.
Кстати сказать, я обозначил когда-то жанр сочинения как роман-анекдот, из чего некоторые критики сделали разнообразные выводы, но это обозначение было просто уловкой, намеком, что вещь-то несерьезная и нечего к ней особенно придираться.
Покинув пределы СССР, а потом вернувшись в него освобожденным от постоянного давления, которому подвергался долгие годы, я много раз пытался вернуться к прерванной работе, исписал несколько пачек бумаги и почти все написанное выбросил. Ничего у меня не получалось. И сюжет складывался вымученный, и фразы затертые, что меня ужасно мучило и удивляло. Я думал, как же это так, ведь еще недавно было же во мне что-то такое, что привлекало внимание читающей публики. И все-таки, продолжая свои усилия, я снова и снова с тупым упорством толкал свой камень в гору.

Ахерн С. Время моей Жизни

 Раньше ты была на многое горазда.
Утеряла ты свою гораздость.
                             Безумный Шляпник — Алисе в фильме «Алиса в Стране чудес» (2010)
Глава первая
Уважаемая Люси Силчестер.
Встреча назначена на понедельник 30 мая 2011 г.
Дальше я читать не стала. Какой смысл, я и так сразу могла сказать, от кого это. Вернувшись с работы домой, в свою съемную квартирку-студию, я увидела на полу конверт ровно на полпути от входной двери к кухне, как раз там, где оставила след рождественская елка — она дала крен на правый бок и приземлилась тут два года назад, подпалив при посадке ковролин.
Это заурядное фабричное изделие мой мелочно-бережливый домовладелец выбрал за дешевизну, и похоже, на нем потопталось не меньше народу, чем на тестикулах мозаичного быка в миланской галерее Виктора-Эммануила II. Как уверяет легенда, покрутишься на них на одной ножке, загадаешь желание — оно и сбудется.
Почти такой же ковролин у нас в офисе. Но там он вполне уместен, ибо босиком по нему никто не ходит, а топчут его хорошо обутые ноги, степенно передвигаясь от рабочего места к ксероксу, от ксерокса к кофемашине, от кофемашины к аварийному выходу на служебную лестницу, где можно покурить исподтишка: представьте, это единственное место, где не срабатывает пожарная сигнализация. Я всегда участвовала в поисках убежища для курильщиков, и всякий раз, как враг засекал нас, мы искали новое. Нынешнее наше пристанище обнаружить несложно — на полу лежат груды окурков. Жадные губы в нервическом, горестном порыве втянули невесомые сигаретные души в легкие. Там они теперь и витают, меж тем как земные их останки раздавлены и отвергнуты. Место это, подобно всякому святилищу, где курят фимиам, почитаемо более, чем любое другое в нашем здании. Более, чем кофемашина, чем дверь на улицу в шесть вечера, и много более, чем стул у стола Эдны Ларсон — нашей начальницы, которая пожирает благие намерения, как неисправный автомат, что заглатывает монеты, но отказывается выплюнуть взамен плитку шоколада.

воскресенье, 9 декабря 2012 г.

Акимов А.И. Дот

Посвящаю спутникам всей моей жизни
Вовке Суммару и Вовке Елисееву
    1
  Пограничников было семнадцать. Политрук привел их на  этот  пригорок около восьми утра, чтобы сделать последнее и самое целесообразное из всего, что они могли: перекрыть шоссе. У них было два ручных пулемета, да еще у сержанта Тимофея Егорова снайперская токаревская самозарядка; у десятерых — трехлинейки, по одной-две обоймы на каждую, а трое — и вовсе с пустыми руками, вот так получилось. Но политрук видел их в бою, да и потом они не отстали, хотя и могли: пока пробирались через лес — остановился за деревом — и тебя уже нет. Куда делась винтовка — разве теперь вспомнишь? Без оружия они чувствовали себя нелепо, и чтобы компенсировать свою неполноценность, долбили саперными лопатками окаменевшую, пересохшую глину с необычным усердием. «Так не пойдет, — сказал им политрук. — Какой от вас прок, если вы будете просто прятаться от пуль?» И он пристроил двоих вторыми номерами к пулеметчикам, а третьему сказал: будешь при мне вестовым. Это успокоило всех. Безоружные оказались в привычной ситуации, а у остальных камень с души свалился: теперь никто не ждал, когда кого-то из них убьет, чтобы воспользоваться освободившейся винтовкой.
Если хоть однажды побывал в бою…
Представить это нельзя. Потому что бой — это встреча лицом к лицу с твоей судьбою. Как представить свою судьбу?.. Сколько ни представляй — все равно окажется иначе. Ты ждешь ее, ждешь — и вдруг она является, слепая, — оказывается, она слепая! — и эта слепая ведет за собой смерть. А смерти все равно — кого и сколько косить. Косит — где укажут.
Бой бесцеремонно вытаскивает наружу твою душу, как в судный час, и тогда от нее ты такое о себе узнаешь… Как было бы просто, кабы не было души! Ум — как послушная собака: что тебе надо — то исполнит; что б ты ни сделал — поймет; любое действие твое оправдает; иначе — как жить? Но душе не прикажешь. У нее — своя жизнь, своя цель: она ищет дорогу к Господу. Ты для нее — всего лишь временный партнер, вернее — временное средство передвижения, ведь она сидит у тебя на закорках. Она хочет жить с тобой в мире, она подсказывает тебе путь, да вот беда: этот путь всегда непрост, а если честно — он самый трудный, для ума — немыслимый. Потому что ум ищет комфорт, ищет — где бы полегче, а то и вовсе без усилий, по течению. Оно и понятно: чем больше у тела сил, тем больше у ума власти. Тем проще ему заглушить голос души. Но в бою, особенно — в самом первом бою, даже раньше — перед боем, — страх парализует ум, он умолкает, и вот тогда… тогда, уже никем не заглушаемая, душа показывает тебе, кто ты на самом деле есть. Как в зеркале. И этот образ — как мера — останется с тобой на всю последующую жизнь. Если такая тебе отпущена.

четверг, 6 декабря 2012 г.

Гиппиус С.В. Гимнастика чувств

 От автора 
Эта книга о том, что такое тренинг творческой психотехники и как тренируются творческие навыки актера.Упражнения, помогающие актеру находить верное творческое самочувствие, развивающие и совершенствующие актерский "аппарат" - его творческое внимание, воображение и фантазию,- эти упражнения давно используются театральной педагогикой. Они возникли в педагогической практике К. С, Станиславского, В. И. Немировича-Данченко и их учеников, преподававших в студиях Художественного театра. Многим из этих широко известных упражнений почти шесть десятков лет. Однако до сих пор они не собраны воедино, не расположены в определенной методической последовательности, не осмыслены с современных научных позиций. Эта важная задача, конечно, не может быть решена единоличными усилиями, и автор настоящей работы не ставит перед собой таких широких целей. Единственное его стремление - привлечь внимание творческих работников: актеров, режиссеров и участников художественной самодеятельности к одной из важнейших сторон формирования творческой индивидуальности, к тренировке технических элементов творческого процесса и наметить один из возможных ее путей.Вступительный раздел книги посвящен разбору значения тренинга и его места в процессе обучения актера. Второй раздел, основной, содержит двести два упражнения, тренирующих некоторые творческие навыки и умения.В третьем, дополнительном разделе читателю, интересующемуся вопросами психофизиологии творчества, предлагаются заметки по теории тренинга, ,в его связи с ведущими положениями современной психофизиологии.Автор использовал многолетний опыт работы ряда театральных мастерских Ленинградского института театра, музыки и кинематографии, в частности мастерской, руководимой доцентом Т. Г. Сойниковой. Ее богатый педагогический опыт отражен во многих упражнениях сборника. Ценные советы дали также М. О. Кнебель и Б. Г. Ананьев. Им - искренняя признательность автора.

ВОСПИТАНИЕ АКТЕРА И ЗАДАЧИ ТРЕНИНГА

"Чувство явится у Вас само собою; за ним не бегайте; бегайте за тем, как бы стать властелином себя".
Из письма Н. В. Гоголя М. С. Щепкину
Учеников театральных школ, участников художественной самодеятельности подача предупреждают на первом же занятии:
- Научить играть нельзя! Театр-не кирпичный завод, на котором имеются точны рецепты изготовления кирпичей. Рецептов для создания ролей не существует.
Станете ли вы хорошими актерами, мы не знаем.
Верно. В искусстве нет правил поведения на все случаи и не может быт обязательных рецептов - как играть Гамлета? Уж конечно, сегодня не так, ка пятьдесят лет назад, а через пятьдесят лет - не так, как сегодня. Потому что полвека назад, и сегодня, и еще через полвека актер решал, решает и будет решат прежде всего основной вопрос-для чего он сегодня играет Гамлета. Решив, для чего, будет искать и найдет-что играет и как.
Искусство - всегда в поиске вечных вопросов "для чего", "что" и "как".

Фелитта Ф.Де Похоронный марш марионеток

 Щелчок… магнитофон включился… пошла запись.
— Я с детства был помешан на кино…
Щелчок…
— Черт, да кого это интересует?
Уирр… Пленка ушла на начало… Щелчок…
— Мне так много нужно рассказать и объяснить… о моем одиночестве… о моем искусстве…
Щелчок…
— К черту эту сентиментальную ерунду!
Щелчок… Голос зазвучал вновь, уже решительно.
— Я должен рассказать о мастере, за которым я следую. Это великий мастер. Гений! Вы ничего не сможете понять, не поняв его. Я имею в виду, не поняв по-настоящему, так, как постиг его я.
Щелчок… Ожили, задвигались тени. Прошло какое-то время. В маленькой квартирке послышался шум — гулкий, тревожный. Прошло еще немного времени…
Щелчок…
— Позвольте мне упомянуть мою библиотеку… «Имя перед названием» Фрэнка Капры была первой книгой о кино, которая у меня появилась. Я храню ее до сих пор. Вон она стоит. Дядя подарил мне ее на день рождения. Мне тогда было десять. А потом я купил книги Чаплина(они тоже здесь, вон там, рядом с видео), фон Штрохейма и мемуары Дугласа Фэрбенкса — их я приобрел у одного выжиги в Венеции. Ну и мерзкий был тип! Мало-помалу библиотека росла. Видите, здесь четыре тысячи томов. Но что я говорю, вы же ни черта не можете видеть. Вы вообще не существуете.
Пленка замерла…
— Кому, к черту, интересно слушать про мою библиотеку?
Щелчок… Пленка вновь поползла вперед…
— Честно говоря, это нелегко. Именно поэтому я начал издалека. Хочу, чтобы вы знали, через что мне довелось пройти и что пережить. Хочу, чтобы вы поняли, как трудно было прийти к тому, к чему я пришел.

Пензев К.А. Князья Рос: Арийская кровь

 Се Аз навожу на тя Гога и Магога, князя Рос.
Пророк Иезекиль

ОТ АВТОРА
В 476 году германские племена вандалов нанесли «вечному городу» Риму смертельный удар. Масштаб разрушений был так велик, что впоследствии в литературе и обиходе прочно утвердился термин «вандализм». Рим был уничтожен, а в Западной Европе на тысячу лет воцарился мрак невежества и одичания.
Специалисты по новой хронологии находят данную ситуацию удивительной и настойчиво убеждают публику, что никакого тысячелетнего провала европейцев во тьму не произошло, а существовала непрерывная линия преемственности от просвещенного и цивилизованного Рима к еще более просвещенному и цивилизованному европейскому сообществу. Увы. Непрерывной линии не было.
Хоть сколько-нибудь удивительного в таком ходе событий вовсе нет. Данное развитие исторического процесса, на самом деле показывает, как беззащитна бывает культура и цивилизация перед боевитостью «истинных арийцев», которые уже не раз показали всему миру как свою могучую свирепость, так и свой не менее «могучий» интеллект. Только лишь к концу Средневековья, вероятно по нелепой случайности, западным европейцам удалось ознакомиться с некоторыми, чудом уцелевшими в единичных экземплярах, римскими манускриптами, после чего, вероятно для придания себе пущей важности и древности, было решено считать европейские нации (кроме славян, разумеется) прямыми наследниками античной цивилизации.
В реальности же западноевропейский мир не имеет с Римом ровным счетом ничего общего, более того, он же и явился его могильщиком. Однако окончательной гибели цивилизации под ударами «сумрачных немецких гениев» в 476 году не произошло. Цивилизации удалось благополучно переместиться в Константинополь, и на некоторое время она получила передышку.
Император Юстиниан I (по происхождению, кстати, славянин) на короткий исторический период сумел восстановить былое могущество Римской империи и даже отвоевал у «римских преемников» Апеннинский полуостров, однако сколько-нибудь долго Византия отбиваться от натиска варваров не смогла и через некоторое время стала клониться к упадку. В 1453 году ромеи предпочли сдать Константинополь туркам-османам, нежели перейти под протекторат католической Европы.
Факт остается фактом. Ненависть западных европейцев к Римской цивилизации (несмотря на все декларации) остается до настоящего времени совершенно звериной. Это видно хотя бы из того ярлыка, который тамошние ученые-историки усердно приклеивают восточной части империи ромеев. Они называют ее Византией. Возьмите многие западные исторические труды посвященные «Византии», и вы обнаружите, сколько злобы до сих пор сохраняет Запад по отношению к ней.
В чем же дело?

среда, 28 ноября 2012 г.

Скрябина Л. Дневник ее соглядатая

 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1 КОРОТКИЕ ПРОВОДЫ. ДОЛГИЕ СЛЕЗЫ

– Куда? Это реанимация! Посторонним нельзя. – Молодой врач отсекает Аллу еще на подходе.
– Даже к умирающим? – Она делает особое ударение на последнем слове, будто упрекая врача.
Реаниматолог, веснушчатый и белобрысый, вспыхивает румянцем.
– Я ничего не могу поделать, – отбивается он и нервно шарит по странной выделки голубым брюкам на резинке в поисках несуществующего кармана с сигаретами.
«У них даже операционные костюмы – одноразовые», – мельком удивляется Алла, но продолжает сверлить ни в чем не повинного доктора жгучим осуждающим взглядом.
– Все вопросы к Алексан Николаичу, – увертывается тот, прикрываясь, как щитом, именем главврача. – Если он разрешит… Сам я не могу.
– Сколько она еще… протянет? – Алла быстро сглатывает, удивившись неожиданно выскочившему грубому слову, и опасливо косится на врача.
– Не знаю, – искренне вздыхает реаниматолог. – Операция прошла блестяще. Она почти очнулась, даже назвала свое имя. Но такой долгий наркоз… Не все могут вернуться. Отек мозга – довольно частое осложнение… Два-три дня максимум, – наконец выдавливает он.
– Я хочу ее видеть.
– Но вы даже не родня…
– Неправда, она меня удочерила, – убежденно возражает Алла и верит сама себе.
– Вон Алексан Николаич…
– Алексан Николаич… – Она поворачивается к стремительно вынырнувшему из-за угла, словно из другого измерения, главврачу с едва поспевающей за ним свитой. – Умоляю… – И делает шаг вперед, преграждая ему путь.
– Со слезами вообще велю не пускать в отделение, – отрезвляюще холодно обрывает ее старый хирург. – А где мама Стёпы… то есть я хотел сказать… Лина Ивановна?
– С сердечным приступом увезли. – Алла вдруг ловит себя на том, что, как ревнивая собственница, рада пусть даже в такой горький момент остаться единственным близким человеком для умирающей мачехи.
Александр Николаевич, словно уловив это, хмурится и отрывисто распоряжается:
– Наденьте халат и стойте здесь. Ее сейчас повезут на МРТ. Даю вам минуту, не больше, потом сразу поезжайте в больницу к Стёпиной маме. Ей вы сейчас нужнее. Поняли?
– Да.

среда, 21 ноября 2012 г.

Сафарли Э. Я вернусь


Часть I. О НИХ

Мы вправе лететь туда, куда хотим, и быть такими, какими мы созданы.
Ричард Бах

1

…Она выжала для меня мандариновый сок и ушла. Навсегда. Под стаканом с цитрусовым фрешем влажная по краям салфетка. На ней болезненные слова неровным почерком. «Я уехала. Не ищи меня». Она ушла в первый день лета. Не побежал искать ее. Не начал звонить на ее мобильный. Не закурил нервными затяжками. Я взял стакан с соком, поднес к носу. Начал принюхиваться. Неужели мандариновый аромат овладел фиалковым запахом ее кожи? Неужели тот не сохранился на стекле высокого стакана? Мне нужна ты. Я хочу тоже уйти. За тобой или к тебе. Неважно. Важное – это ты…
…Женщины оставляют мужчинам на прощанье волшебные ночи. Женские следы на мужских сердцах. В ночь перед разлукой она целовала не так, как обычно. Ее поцелуи застывали на моем теле, словно снежинки на заледеневшем окне. Почему-то становилось холодно. Сейчас я понял. Прощальные поцелуи теряют теплоту. В них остывшая нежность расставания… В последнюю ночь она смотрела на меня не так, как обычно. Во взгляде отчуждение. Отчуждение наперекор любви. Она понимала, что ей пора, но всячески оттягивала час ухода. Борьба души и разума. Разум победил. Ушла. Сейчас я понял. Во взгляде перед разлукой нет тоски. В нем безмолвный протест. Протест против себя самой. Чувства проигрывают разуму. Чаще всего…
…Открываю холодильник. В нем ничего нет, кроме зеленых яблок. Крупных, сочно-зеленых, с восковой кожурой. Она запомнила. Как-то рассказал ей, что в детстве излечивался от грусти зелеными яблоками. Прятался в зарослях дедушкиного сада, уплетал сочные яблоки, разглядывал небо, считал пролетающие самолеты. Так грусть забывалась. Она понемногу исчезала, как исчезают в небе самолеты… Всю последующую неделю ел яблоки из холодильника. В каждом из них жили воспоминания. Съедал воспоминания, навсегда оставляя их в себе. Никаких самоистязаний. Я грустил, питался яблоками, вспоминал. Где-то в глубине души по-детски надеялся, что в день, когда закончатся яблоки в холодильнике, она вернется. Яблоки закончились. Она не вернулась…

Баркли Л. Бойся самого худшего


Пролог

Утром в тот злополучный день все было как обычно. Сидни собиралась на работу.
— Сделай мне яичницу-болтунью! — крикнула она сверху из ванной.
— С беконом? — спросил я.
— Не надо.
— А тост поджарить?
— Нет.
Но я не унимался.
— Может, сыр положить в яичницу?
— Нет, — поспешила ответить дочь, но через секунду добавила: — Ну ладно, положи немножко.
Завтрак для нее на кухне уже был готов. Яичница с чеддером, апельсиновый сок. На стойке пыхтела кофеварка.
Моя жена Сьюзен, мама Сид, — бывшая жена, она теперь живет у нового мужа Боба на противоположной стороне реки, в Стратфорде, не знаю только, оформили они официально отношения или нет, — наверное, сказала бы, что я порчу дочку, а может, уже испортил. Что ей семнадцать, она взрослая и вполне может сама готовить себе завтрак. Сьюзен хорошо говорить, с ней Сид живет большую часть года, а ко мне переезжает только на лето, до начала сентября. И мне хочется побаловать ребенка. В прошлом году я устроил ее в автосалон «Хонда», где работал сам, но ей не понравилось. Слишком, по ее мнению, я за ней присматривал.
— Ты просто невозможен, папа, — возмущалась Сидни. — Стоит мне поговорить с каким-нибудь парнем, даже минуту, ты потом целый час объясняешь, какой он плохой.
— Предупрежден — значит, вооружен, — отвечал я.
— А что в Дуэйне плохого? — спрашивала она.
— Ничего, — говорил я. — Он просто противный.
— А Энди?
Я удивленно вскидывал брови:
— Этот для тебя староват. Ему под двадцать пять. К тому же он бабник.
В общем, в этом году она нашла себе другую работу, здесь же, в Милфорде, в отеле, обслуживающем приезжающих по делам на пару дней. Милфорд — хороший городок, но, честно говоря, не туристический. Чего нет, того нет. Отель за последние десять лет сменил много названий. Одно время он был даже «Холидей-инн». А теперь вот новые хозяева назвали его «Бизнес-отель». Ну что ж, можно и так.

суббота, 17 ноября 2012 г.

Глаттауэр Д. Все семь волн


Глава первая

Через три недели
Тема: Привет
Привет!

Через десять секунд
RE:
Внимание!
ДАННЫЙ АДРЕС БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. АДРЕСАТ НЕ МОЖЕТ ПОЛУЧАТЬ ПОЧТУ ПО ЭТОМУ АДРЕСУ. ВСЕ НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ АВТОМАТИЧЕСКИ БУДУТ УДАЛЯТЬСЯ. С ВОПРОСАМИ ОБРАЩАЙТЕСЬ К СИСТЕМНОМУ АДМИНИСТРАТОРУ.

Через полгода
Без темы
Привет!

Через десять секунд
RE:
Внимание!
ДАННЫЙ АДРЕС БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. АДРЕСАТ НЕ МОЖЕТ ПОЛУЧАТЬ ПОЧТУ ПО ЭТОМУ АДРЕСУ. ВСЕ НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ АВТОМАТИЧЕСКИ БУДУТ УДАЛЯТЬСЯ. С ВОПРОСАМИ ОБРАЩАЙТЕСЬ К СИСТЕМНОМУ АДМИНИСТРАТОРУ.

Через тридцать секунд
RE:
Когда же это кончится?..

Через десять секунд
RE:
Внимание!
ДАННЫЙ АДРЕС БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. АДРЕСАТ НЕ МОЖЕТ ПОЛУЧАТЬ ПОЧТУ ПО ЭТОМУ АДРЕСУ. ВСЕ НОВЫЕ СООБЩЕНИЯ АВТОМАТИЧЕСКИ БУДУТ УДАЛЯТЬСЯ. С ВОПРОСАМИ ОБРАЩАЙТЕСЬ К СИСТЕМНОМУ АДМИНИСТРАТОРУ.

четверг, 15 ноября 2012 г.

Альенде И. Любовь и тьма


Это история о женщине и мужчине: они глубоко любили друг друга. И эта любовь помогла им избежать пошлости повседневной жизни. Эту историю я бережно сохраняла в памяти от разрушающего действия времени и только теперь, в безмолвии ночей Северной Америки, могу наконец ее рассказать. Я делаю это ради них и ради тех, кто поведал мне о своей жизни, говоря: возьми и напиши, чтобы все это не развеял ветер.

Часть I НОВАЯ ВЕСНА
— Бедные мальчики, — улыбнулась восьмидесятилетняя женщина, уловив слабое подрагивание незабудок, что позволило ей догадаться, будто тут присутствуют ее обожатели — те, кто безымянно любят ее и прячутся среди зелени растений, чтобы следить за каждым ее шагом.
Опираясь на алюминиевую ограду, чтобы помочь своим ватным ногам, Полковнику удалось передвинуться на несколько сантиметров.
Его грудь украшали изготовленные Ирэне картонные и жестяные медали: именно так он собирался отметить приход новой весны и отсалютовать национальному флагу — это следует делать каждое утро. Когда же состояние его легких позволяло, он зычным голосом отдавал распоряжения войскам, а напуганным прадедушкам и прабабушкам приказывал удалиться с Марсова поля, иначе бравые пехотинцы могут растоптать их своими блестящими сапогами при прохождении парадным шагом. Как невидимый ястреб, над телефонным проводом реяло знамя, а его солдаты вытянулись перед ним неподвижным строем и смотрели прямо перед собой; били барабаны, мужественные голоса выводили мелодию священного гимна — но слышал ее лишь он один. Его оторвала от дела одетая в полевую форму санитарка, немногословная и незаметная, какими бывают обычно подобного рода женщины; в руках у нее была салфетка — она вытерла вытекшую из его рта слюну, уже пропитавшую рубашку. Полковник хотел было представить ее к награде или повысить в звании, но сиделка предупредила его, что если он наделает в штаны, то получит по заднице: ей уже до чертиков надоело вычищать сухие какашки, — потом развернулась и ушла, оставив его в дураках наедине со своими намерениями. Интересно, о ком говорила эта дура? — задался вопросом Полковник и тут же заключил: вне всякого сомнения, речь шла о самой богатой вдове королевства В лагере только она ходила под себя: огнестрельное ранение уничтожило ее пищеварительную систему и навсегда приковало ее к инвалидной коляске, но это ни у кого не вызывало жалости. При всяком удобном случае у нее крали заколки и пояса: мир кишмя кишит жуликами и мошенниками!

воскресенье, 11 ноября 2012 г.

Изнер К. Леопард из Батиньоля

 ГЛАВА ПЕРВАЯ

Два года спустя
Воскресенье 11 июня 1893 года
Поезд вытряхнул на перрон дюжину любителей гребного спорта в полосатых фуфайках и соломенных шляпах и шумно перевел дух, пустив вверх длинную струю пара. Полосатые фуфайки создали на минуту затор в вокзальных дверях, вырвались на волю и гурьбой устремились к набережной. За ними поспешили нарядные отцы семейств с нарядными женами и детьми. Последним перрон покинул низенький упитанный буржуа в клетчатой мелоне.
Буржуа направил свои стопы к мосту Шату, не удостоив взглядом искрящуюся на солнце реку, которую ранняя в этом году весна и едва начавшееся, но более жаркое, чем обычно, лето уже запрудили судами и суденышками. Взревел тягач. Буржуа промокнул лоб платком, помешкал, раскуривая сигару, и вразвалочку зашагал дальше.
На открытой террасе харчевни «Фурнез», расположенной в самом центре острова, сидел стройный мужчина и, потягивая пиво, не сводил глаз с приближающейся пузатой фигуры в клетчатой мелоне. Впрочем, на какое-то время его отвлекли парочки, выплясывавшие под тополями у эстрады, где трое музыкантов наяривали польку. Затем, отбивая ногой ритм, он залюбовался яликом, тонким и острым, как стрелка у изгиба Сены. Но его внимание вскоре снова сосредоточилось на толстяке, который уже вскарабкался по ступенькам на террасу.
— Секунда в секунду! — констатировал мужчина за столиком, отставив пивную кружку. — С вами не расслабишься! — И, тотчас расслабившись, непринужденно потянулся.
— Чертово солнце! Я весь взмок, — пропыхтел буржуа. — Тут найдется тихое местечко — поболтать с глазу на глаз?
— Я зарезервировал отдельный кабинет на втором этаже.
Они пересекли обеденный зал, где суетились половые, разносившие корюшку во фритюре, жареную картошку и кувшины белого вина, поднялись на один лестничный пролет, отыскали кабинет в дальнем конце коридора и, устроившись за столиком лицом к лицу, уставились друг на друга.
У владельца клетчатой мелоны была румяная физиономия с набрякшими веками и красными прожилками, кудрявые волосы и седоватые бакенбарды — он походил на раскормленного пуделя.

Дэвис Р. Мантикора

 I. Почему я поехал в Цюрих

1
— Когда вы решили, что вам следует приехать в Цюрих, мистер Стонтон?
— Когда услышал свой крик в театре.
— В этот момент и решили?
— Кажется, да. Я, конечно же, после этого подверг себя обычному освидетельствованию, чтобы не оставалось никаких сомнений. Но могу сказать, что решение было принято сразу же, как только я услышал собственный крик.
— Обычному освидетельствованию? Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?
— Конечно. Я говорю о том освидетельствовании, которое мы всегда проводим, чтобы определить причины своего поведения, степень своей ответственности и тому подобное. Все было предельно ясно. Я больше не контролировал свои действия. Нужно было принимать какие-то меры, и я должен был сделать это до того, как это придется сделать за меня другим.
— Расскажите мне еще, пожалуйста, о том эпизоде, когда вы закричали. Поподробнее, пожалуйста.
— Это случилось позавчера, то есть девятого ноября, приблизительно без четверти одиннадцать вечера в Театре королевы Александры в Торонто, где я живу. Я сидел в заднем ряду на галерке. Это само по себе уже было необычно. Шло представление под довольно помпезным названием «Суаре иллюзий» — выступал фокусник Магнус Айзенгрим. Насколько я понимаю, он широко известен среди людей, которые любят вещи такого рода. У него был номер, который он назвал «Медная голова Роджера Бэкона».[1] Большая голова, похожая на латунную, но изготовленная из какого-то почти прозрачного материала, словно бы плавала посредине сцены. Не знаю уж, как это достигалось, наверно, с помощью каких-нибудь проводов. Голова изрекала то, что могло сойти за советы кое-кому из публики. Именно это и вывело меня из себя. Всякие рискованные глупости, скандальные намеки — супружеские измены, маленькие сплетни, глупая скабрезная чушь… Во мне нарастало раздражение из-за того, что подобная дребедень может быть кому-то интересна. Понимаете, это же было несанкционированное вторжение в частную жизнь, а иллюзионист вдобавок явно ощущал такое превосходство над всеми… просто шарлатан, который словно бы снисходит до серьезных людей! Я чувствовал, что завожусь, но только услышав свой голос, я осознал, что вскочил и ору в сторону сцены.
— И что вы орали?
— А что, вы думаете, я орал? Я орал во весь голос — а голос у меня ого-го, натренированный… Я орал: «Кто убил Боя Стонтона?» И тут такое началось!..
— Разразился скандал?
— Еще бы! Кто-то стоявший в ложе громко вскрикнул и рухнул как сноп. Многие начали шептаться, а некоторые поднялись, чтобы увидеть, кто это кричал. Но они сразу же угомонились, как только Медная голова начала говорить.

понедельник, 5 ноября 2012 г.

Дэвис Р. Мир чудес

I. Мех в дыму
1

— Нет сомнений, он был очень милый человек. Обаятельная личность. С этим никто не спорит. Но фокусник — средний.
— По какой мерке вы судите, позвольте поинтересоваться?
— По самому себе. А как иначе?
— Вы считаете, что как фокусник вы лучше, чем Робер-Гуден?
— Определенно. Он был неплохим иллюзионистом. Но что такое иллюзионист? Это человек, который зависит от массы всяких хитрых штучек — приспособлений, механизмов, зеркал и тому подобных вещей. Разве мы не работали с подобной чепухой почти целую неделю? А кто ее сделал? Кто воспроизвел этого «Pâtissier du Palais-Royal» — мы с ним весь день провозились? Я его воспроизвел. Кроме меня, это никто бы не смог сделать. Чем больше я смотрю на эту штуку, тем больше ее презираю.
— Но это же здорово! Когда маленький пекарь приносит свои конфетки, пирожные, круассаны, бокалы с портвейном и марсалой, — и все по команде — я чуть ли не рыдаю от удовольствия! Это самое трогательное напоминание об атмосфере эпохи Луи Филиппа! А вы признаете, что все воспроизвели в точности, как в оригинале у Робера-Гудена. Если он не был великим фокусником, то кто же тогда, по-вашему, великий фокусник?
— Человек, который может стоять абсолютно голым в толпе и в течение часа владеть ее вниманием, манипулируя несколькими монетами, или картами, или бильярдными шарами. Я это могу — и дам сто очков вперед любому фокуснику дня сегодняшнего, да и не только сегодняшнего. Вот почему меня тошнит от Робера-Гудена и его «Замечательной пекарни», и его «Неисчерпаемого кувшина», и его «Чудесного апельсинового дерева» и всех остальных его колесиков, шестеренок, рычагов и прочей ерунды.
— Но ведь вы не собираетесь бросать работу над фильмом?
— Нет, конечно. Я же подписал контракт. В жизни не нарушил ни одного контракта. Я профессионал. Но меня от этого воротит. На мой взгляд, это все равно что просить Рубинштейна сыграть на механическом пианино. На таком инструменте любой может сыграть.
— Вы же знаете, что мы попросили вас сняться в этом фильме только потому, что вы — величайший в мире иллюзионист, величайший иллюзионист всех времен, если угодно, а для фильма это — огромная дополнительная приманка…
— Меня уже давно не называли дополнительной приманкой…
— Позвольте мне закончить. Мы показываем, как великий иллюзионист современности воздает должное великому иллюзионисту прошлого. Публике это понравится.

Ле Руа Ф. Последнее оружие


От автора
Эта история – вымысел, опирающийся на проверенные данные и факты. Многие персонажи реальны. Изменены только их имена, поскольку мне были важны не их личности, а функции. Так что всякое сходство с реально существующими людьми отнюдь не случайно. Зато описание их частной жизни – плод обобщения. Что же касается духовных и боевых подвигов главного героя, то они навеяны истиной, весьма далекой от представлений западных людей, склонных оценивать пределы человеческих возможностей лишь достижениями спортсменов в соревнованиях или спонсируемых авантюрах. А потому в этих подвигах нет совершенно ничего фантастического.

Первая часть Ветер не стирает пейзаж Пятнадцать лет спустя, в наши дни
1
Над Парижем лило как из ведра. Забившись под стол в гостиной, Бариш смотрел, как по стеклам струится небесная вода. Несмотря на раздувшийся мочевой пузырь, его вовсе не тянуло разгуливать под таким дождем. Его хозяйку, Аннабель, тоже.
Она принимала гостей – коллеги из министерства с супругами. Арман Доше, заместитель госсекретаря, и его жена Лора, мать троих детей. Бертран Годран, начальник секретариата, и его жена Флоранс. А также Алиса Шантель, секретарша министра, и ее муж Серж, возглавлявший какую-то строительную фирму. Только сама Аннабель была без пары в этой компании, веселившейся за столом со слегка пересушенным жарким из говядины и тремя бутылками бордо хорошего года. Разговор коснулся монашеской жизни хозяйки, устроившей этот ужин под давлением Армана и Бертрана.
– Честно говоря, Анна, – заметил Арман, – среди моих знакомых ты единственная безупречная женщина, кроме моей жены, разумеется. Красивая, умная, милая, да еще и с роскошной квартирой на Монмартре. Все мужчины должны быть у твоих ног.
– Придется тебе самому приволокнуться за ней, раз уж ты здесь, – поджала губки Лора.
– Шутки в сторону, – включился Бертран. – Арман прав. Пора бы тебе представить нам счастливого избранника.
– Невозможно.
– Почему?
– Он женат, – сказала Аннабель.
– Вот черт. Только не говори, что ты вынуждена делить мужика с кем-то еще.
– Мы его знаем? – спросил Бертран.
– Больше я вам ничего не скажу. Впрочем, я и так уже сказала слишком много.
Аннабель изрядно опьянела с непривычки. Сослуживцы воспользовались этим, чтобы подтолкнуть ее к откровениям. Бариш залаял.
– Мне надо выгулять собаку, – сказала она внезапно.
– И думать не смей! – воскликнула Алиса в ужасе при мысли, что можно загубить под дождем прическу в сто евро.
– Баришу надо облегчиться. Он уже слишком долго терпит.
– Как вы его назвали? – удивилась Флоранс.
– Бариш.
– Это в честь Барышникова, что ли?
– Лучше бы ты вместо него мужа себе завела, – заметил Арман.
– Налейте пока себе по бокальчику, я всего на пять минут.
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги