понедельник, 6 августа 2012 г.

Ермаков О. Диоген ищет женщину (Урал. - 2012. - №7)

 200 лет со дня рождения Ивана Гончарова
  
Греческий киник является в третьем романе Гончарова: “Еще опыт… один разговор, и я буду ее мужем или… Диоген искал с фонарем “человека” я ищу женщины…” Этот новый Диоген сейчас он выступает под именем Бориса Райского прибыл из Петербурга в глушь волжскую, чтобы осветить “картину вялого сна, вялой жизни”. Скучающий барин поехал на родину так… развеяться, позабыть свежую неудачу: пассия предпочла ему заезжего итальянца. Но “фонарь” тут же вспыхнул: в родовом имении на берегу Волги, среди трав и цветов, и пения птиц жили две девушки, Марфа и Вера. Скуки как не бывало. Пушкин обо всем этом навечно уже сказал в стихотворении про зиму и тоску деревенского захолустья, мгновенно преображенного гостями:

Нежданная семья: старушка, две девицы
(Две белокурые, две стройные сестрицы)…

И вот:

Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой, становится полна!

Марфенька и Вера тоже были сестрами. И первая была светловолоса, а другая, правда, темная, чем-то напоминающая “Девушку у пруда” Нестерова: “Глаза темные, точно бархатные, взгляд бездонный. Белизна лица матовая, с мягкими около глаз и на шее тенями. Волосы темные, с каштановым отливом…”1.
Была при девушках и старушка, ее все называли бабушкой, Татьяной Марковной. И дух русской глуши все тот же:

Иду в гостиную; там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка хмурится в подобие погоде,
Стальными спицами проворно шевеля,
Иль про червонного гадает короля.

И лирический герой то берется за книгу и оставляет ее, то начинает сочинять и все забрасывает. Стихотворение Пушкина, которого, кстати, Гончаров два раза сам видел, однажды в университете, другой раз в театре, и всю жизнь боготворил, стихотворение это кажется программным для начала романа. Борис Райский тоже не чужд искусствам, сочиняет роман и пишет красками и то хватается за кисть, то принимается за дневники и записки для романа.
И дальше все то же: “и дружный смех, и песни вечерком, / И вальсы резвые, и шепот за столом, / И взоры томные, и ветреные речи, / На узкой лестнице замедленные встречи”. И наконец “дева в сумерки выходит на крыльцо”. Правда, гончаровская дева выходит на обрыв. И на этом совпадения как будто кончаются.
Перед героями распахивается бездна. Ее-то и пытался высветить до дна новый Диоген, изведать “все образы страсти”, как замечал сам автор. Тут впору обратиться к предтече. Античные реминисценции, раскиданные по всему роману, сами к этому подталкивают. Хотя именно этот источник ни разу и не упомянут. Но фонарь нового Диогена явно заправлен Платоновым маслом. Этот свет уже вспыхивал ярко среди пирующих греков, сообщение о котором так и называется “Пир”. “Ведь тому, чем надлежит всегда руководствоваться людям, желающим прожить свою жизнь безупречно, никакая родня, никакие почести, никакое богатство, да и вообще ничто на свете не научит их лучше, чем любовь”2 эта цитата из первой речи на пире могла бы стать эпиграфом к “Обрыву”, да и, пожалуй, ко всем романам Гончарова.

В самом деле, фонарь Диогена зажегся резким и каким-то лихорадочным, “лающим” светом уже в первой книге Ивана Александровича, которая вся построена на диалогической основе, что вновь заставляет вспомнить Платона, его удивительные и всегда живые диалоги. “Обыкновенная история” классический роман воспитания. Провинциальный племянник является к дяде в Петербург. Племянник прекраснодушен, романтичен, бросается с объятиями и излияниями и только что не тявкает и не взвизгивает по-щенячьи, а так и кажется, что он потряхивает длинными ушами. Дядя усердно окатывает его ушатами трезвомыслия.
Ах, дядюшка! сказал Александр, как мне благодарить вас за эту заботливость?
И он опять вскочил с места с намерением словом и делом доказать свою признательность.
Тише, тише, не трогай! заговорил дядя, бритвы преострые, того и гляди, обрежешься сам и меня обрежешь”.
Дядя-прагматик в этой фразе дал сжатый конспект всего последующего. Племянник “порежется”, и дяде немного достанется. Но ничто уже не могло погасить разгорающийся фитилек. Провинциал Александр Адуев скоро влюбляется, разумеется, насмерть, до гробовой доски, с байроническим замахом, и Нева, через которую возят его к возлюбленной на дачу, вот-вот закипит. Отсветы Диогенова фонаря показывают нам первый лик этой любви. Наденька ничего особенного, избитый набор определений, увидеть ее довольно трудно. А вот лицо самого влюбленного представить легче благодаря репликам его дяди Петра Адуева.
Вы ничего не замечаете в моем лице? спросил он.
Что-то глуповато… Постой-ка… Ты влюблен? сказал Петр Иванович”.
Вообще надо признать, что все действующие лица первого романа Гончарова довольно прозрачны, окружающая обстановка призрачна. Здесь еще нет той густоты красок, что позволила одному из критиков назвать стиль Гончарова “фламандским”. Но чувство юноши, вступающего в большую жизнь, передано очень живо. Он удивляется, негодует, пытается анализировать, разочаровывается, любит. Первая любовь Александра Адуева в Петербурге к Наденьке Любецкой (так!). Герой буквально пьян, он то плачет, то смеется, мечется, мечтает наяву. Его Наденьку будто уже овеяла своим магическим жестом Афина, из “Илиады” и “Одиссеи” мы помним, как это происходило: герои становились выше, белее, глаза у них делались лучистее и т.д. Вот и Наденька Любецкая у Александра Адуева выступает преображенной, ее суждения блестят “светлым умом”, она глубоко понимает жизнь, и голос у нее… “голос! что за мелодия, что за нега в нем! Но когда этот голос прозвучит признанием… нет выше блаженства на земле! Дядюшка!”. И поневоле начинаешь верить, что произойдут тектонические сдвиги от этого голоса, а пока лишь качается этажерка, с которой слетает алебастровый бюстик Софокла или Эсхила и расшибается вдребезги. Тени древних греков мелькают то тут, то там. На то и фонарь Диогена в поднятой руке. Иногда огонек его колеблется от смеха нашего, читательского.
Поцелуй Наденьки! о, какая высокая, небесная награда! почти заревел Александр.
Небесная!
Что же материальная, земная, по-вашему?”
Дядя в “Обыкновенной истории” выступает в роли мантинеянки Диотимы, посвящавшей в свое время Сократа в премудрости любви. Только житель северной Пальмиры Петр Адуев выстраивает свою иерархию красоты и любви, которую можно было бы назвать Антидиотимой. Вспомним, что услышал Сократ от Диотимы, “женщины очень сведущей”. Она начертала путь истинной любви. И он начинается “с устремления к прекрасным телам в молодости”; полюбив “одно какое-то тело”, неофит вдруг поймет, что “красота одного тела родственна красоте любого другого”, и уже начнет “любить все прекрасные тела”; следующий шаг в понимании, что красота души выше, чем красота тела; следующая ступенька любовь к красоте нравов, наук, мудрости, мысли.
“Теперь, сказала Диотима, постарайся слушать меня как можно внимательнее”. И возвела Сократа на верхнюю ступеньку этой древней лестницы Эрота, где можно созерцать прекрасное “не в виде какого-то лица, рук или иной части тела, не в виде какой-то речи или знания, не в чем-то другом, будь то животное, Земля, небо или еще что-нибудь, а само по себе, всегда в самом себе единообразное”3.
А вот учение Петра Адуева. Он уверяет племянника, что любовь быстро оборачивается привычкой, и большая глупость видеть в ней глубины и тайны и верить в ее вечность; любовь должна быть разумной, то есть мужчина должен тщательно выбирать себе спутницу…
Искать, выбирать! с изумлением сказал Александр.
Да, выбирать. Поэтому-то и не советую жениться, когда влюбляешься. Ведь любовь пройдет это уж пошлая истина”.
И дальнейшие события как будто подтвердили правоту дяди. Любовь к Наденьке Любецкой замолкла постепенно после того, как она предпочла другого  молодого белокурого графа; затем возникла страсть к Лизе, скорее одного плотского характера, но в дело вовремя вмешался внимательный наблюдатель отец девушки; следующая вспышка к Юлии быстро погасла. И вот итог: племянник в финале романа сообщает дяде о том, что у его невесты триста тысяч приданого да еще пятьсот душ на ежегодное проживание. Больше о ней ничего не сообщается, ни имени, ни цвета волос, ни звучания голоса, ни цвета глаз… Всегда уравновешенный дядя в восхищении необыкновенном: “Александр!… ты моя кровь, ты Адуев! Так и быть, обними меня!” На этой последней ступеньке романа в свете фонаря Диогена резко блестит презренный, по определению самого же дяди, но это в его устах лишь дань традиции, металл. Диоген искал женщину, а нашел деньги. Таков результат учения Петра Адуева, эту его вершину и приходится созерцать в конце, удивляясь огромной разнице с учением мудрой Диотимы.


Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
 
Узнать о наличии книги 
в Центральной городской библиотеке им. А.С. Пушкина
вы можете по телефону:
32-23-53. 

Открыть описание

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги