воскресенье, 9 февраля 2014 г.

Джесс-Кук Кэролин. Дневник ангела-хранителя

После смерти я стала ангелом-хранителем.
Нандита обрушила на меня эту весть в загробной жизни, даже не подумав сначала немного поболтать или посплетничать, чтобы растопить лед между нами. Вот ведь зубные врачи, перед тем как выдернуть зуб, часто спрашивают: какие у вас планы на Рождество? Ну ладно, могу сказать, что ничего подобного в этот раз не было. Все было очень просто.
— Марго умерла, дитя мое. Марго умерла.
— Ничего подобного, — возразила я. — Я не умерла.
— Марго умерла, — снова повторила Нандита. Продолжая твердить это, она взяла меня за руки. — Я знаю, как это трудно. Я оставила пятерых детей в Пакистане, причем без отца. Все будет в порядке.
Я попыталась выбраться оттуда. Осмотрелась по сторонам и увидела, что мы находимся в долине, окруженной кипарисами. В паре метров от того места, где мы стояли, было маленькое озеро. По берегу росли камыши, их бархатные головки напоминали микрофоны, ожидающие, когда можно будет разнести по радио мой ответ.
Что ж, ответа не последовало. Я заметила вдали, среди полей, линию серой дороги. И начала идти.
— Постой, — сказала Нандита. — Я кое с кем хочу тебя познакомить.
— С кем? — спросила я. — С Богом?
Это вершина абсурда, и мы водружаем на ней флаг.
— Мне бы хотелось познакомить тебя с Рут, — сказала Нандита и, взяв меня за руку, повела в сторону озера.
— Где? — Я наклонилась, высматривая кого-то меж деревьев вдалеке.
— Там, — ответила она, указывая на мое отражение.
А потом толкнула меня в озеро.
Некоторых ангелов-хранителей посылают обратно, чтобы они присматривали за своими братьями и сестрами, за своими детьми, за людьми, которых любят. Я вернулась к Марго. Я вернулась к самой себе. Я — свой собственный ангел-хранитель, монах-писец биографии сожалений, спотыкающийся на своих воспоминаниях, его уносит торнадо истории, которую я не в силах изменить.
Я не должна говорить «не в силах изменить». Ангелы-хранители, как всем известно, спасают нас от смерти бессчетное число раз. Это долг каждого ангела-хранителя — защищать от любого слова, деяния и умозаключения, не соответствующего свободе воли. Мы — те, кто заботится, чтобы не было случайностей. Но изменения — наше дело. Мы изменяем вещи каждую секунду каждой минуты каждого дня.
Всякий день я вижу, что происходит за сценой, вижу, какие мне предстоят перипетии, вижу людей, которых мне придется полюбить, и мне хочется взять небесное перо и все это изменить. Мне хочется написать для себя самой сценарий. Хочется написать той женщине, женщине, которой я была, и поведать все, что я знаю. И сказать ей:
— Марго, расскажи мне, как ты умерла.
1. Я становлюсь Рут
Я не помню, как ударилась о воду. Не помню, как выползла с другой стороны озера. Но то, что произошло во время краткого крещения в духовном мире, было погружением в знание. Я не могу объяснить, как это случилось, но, когда я поняла, что нахожусь в плохо освещенном коридоре и с меня на треснутые плитки пола течет вода, осознание того, кто я и в чем заключается моя цель, пролилось сквозь меня так же ясно, как солнечный свет проливается сквозь ветви деревьев.
Рут.
Меня зовут Рут.
Марго мертва.
Я снова находилась на Земле. Белфаст, Северная Ирландия. Я знала это место по годам своего взросления и поняла, что нахожусь именно там, по несравненным звукам оркестра Оранжевого ордена, репетирующего в ночи. Я догадывалась, что сейчас июль, но понятия не имела, который нынче год.
Шаги за спиной.
Я обернулась. Нандита переливалась в темноте, блеск ее платья не был запятнан болезненно-ярким светом уличного фонаря снаружи. Она подалась ко мне, ее темное лицо было полно участия.
— Есть четыре правила, — сказала она, поднимая четыре пальца с кольцами. — Первое правило: ты — свидетельница всего, что она делает, всего, что она чувствует, всего, что она переживает.
— Ты имеешь в виду, всего, что переживаю я? — спросила я.
Нандита тут же помахала рукой, как будто отмахивалась от ерунды, которую я несла, перебив ее.
— Это не похоже на просмотр фильма, — поправила она. — Жизнь, которую ты помнишь, — только маленький кусочек мозаики. Теперь ты должна увидеть всю картину целиком. И некоторые кусочки должна приладить на место. Но тебе следует быть очень осторожной. А теперь позволь мне продолжить насчет правил.
Я кивнула, извиняясь.
— Второе правило заключается в том, — сделала вдох Нандита, — что ты ее защищаешь. Есть много сил, которые попытаются вмешаться в решения, принимаемые ею. Защищай ее от этих сил, это жизненно важно.
— Подожди-ка, — поднимая руку, сказала я. — Что именно ты подразумеваешь под «вмешаться»? Я ведь уже приняла все решения. Именно таким образом я и закончила здесь…
— Ты не слушала?
— Слушала, но…
— Ничего нельзя исправить, даже когда ты возвращаешься во времени. Сейчас ты не в силах этого понять, но…
Нандита поколебалась, раздумывая, достаточно ли я умна, чтобы уяснить то, что она говорит. Или достаточно ли я сильна, чтобы справиться с этим.
— Продолжай, — сказала я.
— Даже это, прямо сейчас: ты и я — это уже случилось. Но ты не в прошлом — не в том, каким оно тебе запомнилось. Времени больше не существует. Ты присутствуешь здесь, и твое представление о будущем все еще замутнено. Поэтому ты будешь переживать много-много новых вещей, и ты должна очень бережно учитывать последствия.
У меня заболела голова.
— Хорошо, — сказала я. — Каково третье правило?
Нан показала на нечто водянистое, текущее из-за моей спины. Мои крылья, можно так сказать.
— Третье правило заключается в том, что ты ведешь записи — журнал, если тебе будет угодно, обо всем, что происходит.
— Ты хочешь, чтобы я записывала все, что происходит?
— Нет, твоя задача будет куда проще. Если ты станешь выполнять два первых правила, тебе не придется ничего делать. Твои крылья сделают все за тебя.
Я боялась спрашивать, каково четвертое правило.
— И наконец, — вновь улыбаясь, сказала она, — люби Марго. Люби Марго.
Она поцеловала кончики своих пальцев, прижала их к моему лбу, потом закрыла глаза и пробормотала молитву — я догадалась, что она говорит на хинди. Я переступила с ноги на ногу и неуклюже склонила голову. Наконец Нан закончила молиться. Когда она открыла глаза, черноту ее зрачков заменил белый свет.
— Я снова тебя навещу, — сказала она. — Помни, ты теперь ангел. Тебе не следует бояться.
Белый свет в глазах Нан распространялся по ее лицу, губам, вниз по шее и рукам до тех пор, пока она не исчезла в ослепительной вспышке света.
Я огляделась. Справа от меня в конце коридора раздался низкий стон.
Многоквартирный дом. Стены из голого кирпича, кое-где на стенах намалеваны надписи. Узкая передняя дверь, распахнутая на улицу, рядом с ней — панель интеркома, покрытая липкой пленкой «Гинеса». Пьяный свернулся на дне лестничного колодца.
Я постояла мгновение, рассматривая окружающее. Первый импульс: выйти на улицу и убраться подальше от этого места. Но потом мной овладело побуждение пойти на услышанный звук, на кряхтение в конце коридора. Когда я говорю «побуждение», то не имею в виду любопытство или подозрение. Я имею в виду нечто среднее между интуицией, побуждающей мать проверить малыша, который слишком долго ведет себя на удивление тихо — и выясняется, что он вот-вот засунет кошку в сушилку, — и затаенным внутренним чутьем, сигнализирующим тебе, что ты не заперла дверь дома. Или что тебя собираются уволить, или что ты беременна.
Вам знакомо такое чувство?
Поэтому я поймала себя на том, что тихо иду по коридору, прохожу мимо пьяного и поднимаюсь по лестнице на площадку. По коридору, где пять дверей — по две с обеих сторон, одна в конце. Все двери выкрашены в черное. Звук — глубокий, животный рык — теперь раздался ближе. Я сделала еще один шаг вперед.
Выкрик. Имя. Хнычущий голос женщины. Я поравнялась с дверью и помедлила.
В следующий миг я очутилась в квартире.
Гостиная. Все лампы погашены, полуночная тьма. Я смогла разглядеть диван и маленький квадрат старого телевизора.
Окно было открыто, занавеска хлопала по подоконнику, а потом по столу, сомневаясь, хочет она быть в комнате или снаружи.
Долгий, мучительный вой.
«Почему никто его не слышит? — подумала я. — Почему соседи не барабанят в дверь?»
Потом я поняла. Это же восточный Белфаст, где в такое время проходят марши. Сейчас все на улицах, наяривают «Саш».
Снаружи начались беспорядки. С нескольких сторон надрывались полицейские сирены. Разбивались бутылки. Крики, топот по мостовой.
Я пробралась через гостиную туда, откуда доносились женские вопли.
Спальня, освещенная мерцающей лампой на прикроватном столике. Ободранные сиреневые обои, следы плесени и влаги, как сажа, пятнами покрывающие дальнюю стену. Кровать в беспорядке. Юная светловолосая женщина в длинной голубой футболке, одна, стоит на коленях рядом с кроватью, словно молится. Она и дышит тяжело. Руки тонкие, как флагштоки, жестоко испещренные синяками, она как будто ввязалась в драку. Внезапно женщина привстает с колен, глаза плотно закрыты, лицо запрокинуто к потолку, зубы стиснуты. Я вижу, что она на последнем сроке беременности. Вокруг ее лодыжек и колен образовалась лужа красной жидкости.
«Да вы шутите, — подумала я. — Что мне полагается делать? Принять ребенка? Поднять тревогу? Я мертва. Я ничего не могу сделать, только наблюдать, как бедная девочка колотит кровать кулаками».
На мгновение схватки ее отпустили. Она осела вперед и прислонилась лбом к кровати. Потом закатила глаза. Я опустилась на колени рядом с ней и очень нерешительно положила руку ей на плечо. Никакой реакции. Она тяжело дышала, следующая схватка нарастала до тех пор, пока женщина не выгнулась назад и не начала вопить. Она вопила целую минуту, а потом вопль облегченно утих, и она снова стала задыхаться.
Я провела рукой по ее предплечью и ощутила несколько маленьких отверстий. Присмотрелась внимательней. Вокруг ее локтя было несколько пурпурных кружков, меньше пенни. Следы уколов.
Снова схватки. Она встала на колени и начала глубоко дышать. Футболка задралась до бедер. На тонких белых бедрах обнаружились новые следы уколов. Я быстро осмотрела комнату. На кухонном столе — блюдца и чайные ложки. Из-под кровати выглядывают два шприца. Она или любящий чай диабетик, или наркоманка.
Лужа вокруг колен женщины стала больше. Теперь ее веки трепетали, стоны становились тише, вместо того чтобы делаться громче. Я поняла, что она теряет сознание. Ее голова перекатилась набок, маленький влажный рот открылся.
— Эй! — громко сказала я. Нет ответа. — Эй! — Ничего.
Я встала и начала расхаживать по комнате. Время от времени женщина дергалась вперед или из стороны в сторону. Она стояла на коленях, повернув ко мне бледное лицо, ее тонкие руки безвольно свисали вдоль тела, запястья терлись о грязный, кишащий блохами ковер.
Когда-то у меня был друг, имевший процветающий частный бизнес по реабилитации наркоманов. Он проводил долгие часы на нашем диване за детальными перечислениями знаменитостей, которых спас буквально на краю смерти, протянув в ад длинную руку с адреналиновым шприцем и вытащив их с колен Сатаны. Конечно, я не могла точно припомнить, в чем именно заключалась эта процедура. Я сомневалась также, что мой друг когда-нибудь спасал рожающих наркоманок. И он определенно не спасал никого, будучи мертвым.
Внезапно женщина соскользнула на бок, стиснув руки так, будто они были скованы наручниками. Теперь я видела, как из нее сочится кровь. Я быстро нагнулась и раздвинула ее колени. Без сомнения — между ногами виднелось покрытое темными волосиками темя. Впервые я почувствовала, как с моей спины течет водяной поток, холодный и наделенный чувствительностью. У меня словно появились две лишние руки или ноги, которые не пропускали ничего в этой комнате — ни запаха пота, пепла и крови, ни осязаемой печали, ни биения сердца женщины, делавшегося все медленнее и медленнее, ни бешеного сердцебиения ее ребенка…
Я крепко потянула ноги женщины к себе, поставив ее ступни на пол. Стащила с кровати подушку, потом сдернула с матраса самую чистую из простыней и постелила под ее бедра. Присела между ее ног и взялась за ее ягодицы, пытаясь не слишком зацикливаться на этом. В любое другое время я убежала бы за милю от подобных вещей. Я быстро дышала, у меня кружилась голова, и тем не менее я была крайне сосредоточена и исполнена странной решимости спасти эту маленькую жизнь.
Я видела брови ребенка и его переносицу. Потянувшись, я нажала на лоно женщины. Новая порция воды намочила подушку под ее ягодицами. А потом быстро, как рыбка, ребенок целиком выскользнул из нее, так стремительно, что мне пришлось его ловить. Влажная темная головка, сморщенное личико, крошечное голубое тельце, покрытое бледной первородной смазкой. Девочка. Я завернула ее в простыню и продолжала одной рукой держать толстый голубой шнур, сознавая, что через несколько минут мне придется потянуть снова и направить из тела плаценту.
Ребенок хныкал у меня на руках, маленький ротик сморщился, напоминая клювик, — открытый, ищущий. Через минуту я приложу ее к материнской груди. Но сначала мне нужно было позаботиться о деле. О деле, заключавшемся в том, чтобы удержать жалкую душу ее матери в истерзанном теле.
Пуповина провисла в моих руках. Я быстро потянула и почувствовала большой мешочек на другом конце. Это напоминало рыбалку. Еще одно усилие, быстрый поворот. Медленно и твердо я вытащила всю штуку, пока она не плюхнулась густой кровавой массой на подушку. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я занималась такими вещами. Что там делает повитуха? Перерезает пуповину рядом с пупком. Я огляделась в поисках чего-нибудь острого и заметила на кухонном столе складной нож. Пойдет.
Но погоди-ка! Требуется кое-что еще. Повитуха исследует плаценту. Я вспомнила, как она показывала нам, что плацента извлечена идеально, что никаких частей не осталось внутри, — в тот момент Тоби отправился к ближайшему тазику и расстался со своим ланчем.
Плацента женщины не была темно-красной, похожей на мозги субстанцией, которая мне запомнилась. Она была маленькой и тонкой, как жертва дорожного наезда. И из женщины все еще сочилось много крови. Дыхание ее было поверхностным, пульс слабым. Мне следовало пойти и найти кого-нибудь еще.
Я встала и пристроила ребенка на кровати, но, посмотрев вниз, увидела, что девочка посинела. Стала синей, как вена. Ее маленький ротик больше не искал. Ее красивое кукольное личико застыло, будто у спящей. Водопады, струившиеся по моей спине, словно длинные крылья, теперь ощущались как плач, будто каждая капля срывалась откуда-то из глубины меня. Они говорили мне, что девочка умирает.
Я подняла ребенка и закутала в длинные полы своего платья — белого, в точности как платье Нан, будто на Небесах есть всего один портной, — ее маленькое тельце. Она была ужасно худой. Меньше пяти фунтов. Маленькие ручки, которые она держала у самой груди, стиснув кулачки, начали расслабляться, словно раскрывающиеся лепестки. Я наклонилась и приложила губы к ее ротику, а потом резко выдохнула. Один раз. Два. Маленький животик раздулся, как крошечный матрас. Я прижалась ухом к ее груди и слегка похлопала. Ничего. Я попыталась снова. Один раз. Два. Три. А потом — интуиция. Инстинкт. Руководство.
«Положи ладонь на ее сердце».
Я взяла девочку на руки и положила ладонь на ее грудь. И — удивительно — постепенно я смогла почувствовать ее маленькое сердечко так, словно оно находилось в моей груди. Запинаясь и трепеща в попытке заработать, оно рокотало, как плюющийся двигатель, как лодка, измолоченная суровыми волнами. От моей руки заструился легкий свет. Я снова в удивлении взглянула на свою ладонь. Да, в темно-оранжевом тумане этой отвратительной комнаты белый свет зажат между моей рукой и грудью ребенка.
Я почувствовала, как ее сердце встрепенулось, ему не терпелось очнуться. Я крепко закрыла глаза и подумала обо всех хороших вещах, которые когда-либо сделала за свою жизнь, заставила себя почувствовать скверно из-за каждого плохого поступка, когда-либо совершенного мной. То была своего рода молитва, чтобы стать таким ангелом-хранителем, в каком сейчас нуждался этот ребенок. Я давала себе быструю самооценку — тогда я буду стоить того, чтобы вернуть ее к жизни благодаря неведомой силе, которой обладало мое тело.
Свет стал ярче, пока не заполнил всю комнату. Маленькое сердце споткнулось несколько раз, словно жеребенок, делающий первые шаги на нетвердых ножках. А потом заколотилось в моей груди, застучало твердо и сильно, так громко отдаваясь в моих ушах, что я засмеялась в голос. Посмотрев вниз, я увидела, что крошечная грудь поднимается и опускается, поднимается и опускается, губки снова стали розовыми, сморщиваясь при каждом выдохе, вырывающемся из маленького рта.
Свет угас. Я завернула девочку в простыню и положила на кровать. Мать лежала в луже крови, ее светлые волосы стали розовыми, белые щеки были исполосованы струйками крови. Я пощупала пульс между ее голыми грудями. Ничего. Я закрыла глаза и пожелала, чтобы снова появился свет. Ее грудь была холодной. Ребенок начал хныкать. «Она голодная», — подумала я. Задрала футболку матери и поднесла ребенка к груди. Не открывая глаз, девочка прильнула к соску и сосала, сосала, сосала.
Спустя несколько минут я снова положила ее на кровать. Потом быстро поместила ладонь на грудь матери. Ничего. «Давай же!» — мысленно завопила я. Я прижалась губами к ее губам и выдохнула, но дыхание лишь надуло ее щеки и выскользнуло из пустого рта.
— Оставь ее, — велел кто-то.
Я обернулась. У окна стояла еще одна женщина. Еще одна женщина в белом. В этих местах такой наряд явно обычная вещь.
— Оставь ее, — снова сказала она, на этот раз мягко.
Ангел. Она была похожа на ту, что лежала мертвой на полу, — такие же густые светлые волосы цвета пахты, такие же пухлые красные губы.
«Может, родственница, — подумала я, — пришла, чтобы забрать ее домой».
Подхватив умершую, ангел двинулась к двери, неся обмякшее тело на руках, хотя, когда я снова посмотрела на пол, тело все еще было там.
Ангел взглянула на меня и улыбнулась, потом взглянула на ребенка.
— Ее зовут Марго, — сказала она. — Хорошенько за ней присматривай.
— Но… — начала я.

В этом слове был целый узел вопросов. Когда я подняла глаза, ангел исчезла.

2. План
Первая вещь, к которой не сразу удалось привыкнуть, — это то, что у меня не было крыльев. По крайней мере, крыльев с перьями. Как выяснилось, только начиная с IV века художники стали рисовать ангелов с крыльями, или, скорее, с длинными струящимися сооружениями, появляющимися из плеч и ниспадающими до пят.
Перьев не было, но была вода.
Многие явления ангелов за всю историю мира отфильтровали, оставив идею о подобном птице создании, способном летать между смертным и божественным мирами, но подчас очевидцы имели другое представление о крыльях. Человек из Мехико в XVI веке написал в своем дневнике: «dos ríos», то есть «две реки». Дневник этого человека его семья по-тихому сожгла, как только он сыграл в ящик.
Еще один человек — на этот раз в Сербии — разнес весть о том, что у посетившего его ангела из лопаток ниспадали два водопада. И маленькая девочка в Нигерии рисовала картинку за картинкой с красивым небесным посланцем, чьи крылья были заменены струящимися водами, падавшими в реку, которая в конце концов текла перед престолом Господа. Ее родители очень гордились таким развитым воображением.
Маленькая девочка была хорошо информирована. Но чего она не знала, так это того, что две струи, текущие из шестого позвонка на спине ангела вплоть до крестца, образуют связь — пуповину, если хотите, — между ангелом и его Подопечным. В этих «водяных крыльях» записывается каждая мысль и каждое действие, точно так же, как если бы ангел записывал все обычным способом. Записывается даже лучше, чем записывалось бы с помощью телекамеры. Вместо жалких слов или образов все жизненные перипетии поглощаются жидкостью, чтобы рассказать полную историю любого момента — ощущение первой влюбленности, например, связанное с сетью запахов и воспоминаний, химические реакции в ответ на заброшенность в детстве. И так далее.
Дневник ангела — это его крылья. Они — инстинкт, указание, знание о каждом живом существе. Если оно готово слушать.
Вторая вещь, к которой непросто было привыкнуть, — это мысль о новом переживании моей жизни в качестве молчаливой свидетельницы. Позвольте выразиться прямо. Я жила полной жизнью. Но жизнь, прожитую мной, нельзя назвать очень хорошей. Поэтому можете себе представить, как я относилась к идее прожить ее дважды.
Я решила, что меня послали обратно в наказание, что это своего рода тонко завуалированное чистилище. Кто вообще способен наслаждаться, наблюдая на экране самого себя? Кто не морщится при звуке собственного голоса на автоответчике? Многократно умножьте эти ощущения — и вы получите некое представление о моем положении. Зеркало, видеокамера, гипсовый слепок… Все они ничто по сравнению с тем, чтобы стоять прямо рядом с собой во плоти, когда ты сама во плоти деятельно пытаешься пустить псу под хвост всю свою жизнь.
Я постоянно видела других ангелов. Мы редко общались, не походя на приятелей, компаньонов или просто тех, кто оказался в одной и той же лодке. По большей части они казались мне мрачными, отчужденными созданиями — или следует сказать: скучными педантами? — и каждый из них наблюдал за своим Подопечным так внимательно, будто он или она тащились вдоль водосточного желоба на Эмпайр-стейт-билдинг.
У меня появилось такое чувство, как будто я снова в школе и ношу юбку, в то время как все остальные девочки ходят в брюках. Или что я подросток и крашу волосы в розовый цвет за двадцать лет до того, как это стало считаться клевым. Назовите меня Сизифом — я снова очутилась там, откуда начала, гадая, где я, почему я тут и как мне отсюда выбраться.
Как только ребенок начал снова дышать — как только Марго начала снова дышать, — я ринулась вон из квартиры и пинками разбудила пьяницу, свернувшегося у подножия лестницы. Когда он в конце концов перевернулся, то оказался куда моложе, чем я думала. Майкл Аллен Дуайер. Недавно ему исполнился двадцать один год. Студент-химик из Королевского университета, пока еще студент, отметки его, как я выяснила, были такими, что он балансировал на грани исключения. Откликался на имя Мик. Я получила всю эту информацию, всего лишь поставив ногу ему на плечо. Я понятия не имела, почему у меня не получилось такое с мертвой девушкой несколько минут назад. Это могло бы спасти ей жизнь.
Я подняла Мика на ноги, потом наклонилась к его уху и сказала, что девушка в четвертой квартире мертва и что в той же квартире находится ребенок. Он медленно повернулся к лестничному пролету, потом покачал головой и с силой провел руками по волосам, стряхивая с себя наваждение. Я попыталась снова: «Четвертая квартира, ты, выродок! Мертвая девушка. Младенец. Нужна помощь. Немедленно». Он резко замер, и я затаила дыхание. Он слышит меня? Я опять заговорила: «Да-да, вот так, продолжай двигаться». Воздух вокруг Мика изменился, как будто слова, вылетающие из моего рта, очистили тонкое пространство между ним и гравитацией, проникли в его кровяные клетки, будя его инстинкты.
Мик поставил ногу на первую ступеньку, силясь припомнить, что же он тут делает. Когда он прошагал по последним двум ступенькам, я увидела нейроны и нервные клетки, жужжащие в его голове, как маленькие молнии. Они действовали чуть медленнее из-за алкоголя, хотя звенели с синаптическим слиянием.
С этого момента я позволила его любопытству взять его за руку и ввести внутрь. Черная дверь была — благодаря мне — широко открыта. Младенец — «Это ведь не я? Уж наверняка она не может быть мной» — теперь плакал, жалко, негромко и дребезжаще, как котенок, которого собираются утопить в ведре с водой. Этот звук резко, как пощечина, ударил Мика по ушам и заставил разом протрезветь.
Я находилась в комнате, пока он пытался вернуть к жизни мать. Я пробовала его остановить, но он добрых полчаса настойчиво растирал ее руки и кричал ей в лицо. Потом меня осенило. Они были любовниками. Это был его ребенок. Он был моим отцом.
Тут необходимо сделать отступление. Я никогда не знала своих родителей. Мне сказали, что мои родители погибли в автомобильной катастрофе, когда я была совсем маленькой, и что ряд людей, присматривавших за мной после этого и до моих подростковых лет, могли быть грязными преступниками всех мастей, но все-таки они же помогли мне выжить! Кое-как.
Поэтому я понятия не имела, что случится на этом этапе моего существования, и не имела ни малейшего представления, чем я могла бы помочь. Если мой отец жив и здоров, почему я закончила так, как закончила?
Я села на кровать рядом с ребенком, наблюдая, как молодой человек всхлипывает рядом с мертвой девушкой.
Позвольте попытаться высказаться снова: я села на кровать рядом с самой собой, наблюдая, как мой отец плачет над телом моей матери. Время от времени он вставал, чтобы садануть кулаком по чему-нибудь бьющемуся, пинал шприцы, заставляя их разлетаться по комнате, и в конце концов в ярости опустошил содержимое комода.
Позже я выяснила, что они поссорились несколько часов назад. Он в бешенстве вышел и уснул под лестницей. Она сказала ему, что все кончено. Но она говорила это не в первый раз.
Наконец кто-то позвонил в полицию. Полицейский постарше Мика взял его за руку и вывел из комнаты. То был старший офицер полиции Хиндс, получивший тем утром бумаги на развод от своей французской жены — причиной стала большая сумма денег, которую он проиграл из-за споткнувшейся на последнем прыжке лошади, а также детская, упорно остававшаяся пустой. Несмотря на скверное настроение, старший офицер чувствовал жалость к Мику. В коридоре состоялся разговор насчет того, должны полицейские или нет надевать на него наручники. Было ясно, что девушка употребляла наркотики, спорил с коллегой старший офицер Хиндс. Было ясно, что она умерла в родах. Коллега — женщина — настаивала на том, что с молодым человеком следует обращаться, строго соблюдая правила. Это означало добрый час допроса. Это означало — никаких отступлений в бумажной волоките и, следовательно, никаких дисциплинарных взысканий из штаб-квартиры.
Бумажная волокита. Именно из-за нее меня разлучили с моим настоящим отцом. Именно из-за нее моя юная жизнь пошла в том направлении, в каком пошла.
Старший офицер полиции Хиндс закрыл глаза и прижал пальцы ко лбу. Я подошла к нему — ужасно захотелось наклониться к его уху и завопить, кто я такая, что Мик — мой отец, что ему нужно отвезти ребенка в больницу. Но мои разглагольствования ни к чему не привели.
Теперь я могла видеть разницу между Миком и старшим офицером Хиндсом, причину, по которой я смогла достучаться до одного и не смогла достучаться до другого. Одеяло эмоций, эго и воспоминаний, окутывающее Мика, лопнуло как раз в тот момент, когда я с ним заговорила. И как ветер, выдувающий камешки из трещин в стене и позволяющий дождевым каплям просочиться внутрь, чтобы влага впиталась в камень, так и мои слова проникли в Мика. Но старший офицер Хиндс был крепким орешком — попробуй расколи! Я сталкивалась с подобным снова и снова: некоторые люди слышали меня, другие — нет. И быть услышанной являлось чистейшей удачей для меня.
Марго испустила громкий пронзительный крик. Старший офицер Хиндс щелкнул кнутом субординации.
— Правильно! — рявкнул он офицерам полиции, собравшимся в прихожей. — Вы! — Он показал на первого полицейского справа. — Заберите мальчишку в участок для допроса. Вы! — Он показал на второго полицейского справа. — Вызовите сюда «Скорую», pronto.
Женщина-полицейский выжидательно посмотрела на Хиндса.
— Вызовите коронера, — вздохнул он.
В расстроенных чувствах я стала бушевать, ругая старшего офицера Хиндса и его подчиненных, умоляя их не арестовывать Мика. А потом завопила о том, что никто меня не слышит, о том, что я мертва. А после наблюдала, как на Мика надевают наручники и ведут его прочь от Марго, которую он видит в последний раз.
Рядом с ним в параллельном времени, которое открылось как маленький разрыв в ткани настоящего, я наблюдала, как его выпускают на следующее утро, как его забирает на машине отец. А еще наблюдала, как проходят дни, недели, месяцы и Мик все глубже и глубже, в самые потаенные уголки сознания, загоняет мысли о том, что он отец Марго, пока девочка не становится для него всего лишь брошенным ребенком, которого кормят через трубку в больнице Ольстера, где на белой наклейке, прикрепленной к пластиковой кроватке, значится ее имя: «Ребенок Икс».
Но именно в тот момент я круто переиграла свои планы. Если все, что сказала Нан, — правда, если ничего нельзя исправить, я решила, что изменю в своей жизни все: образование, выбор романтических партнеров, болото бедности, сквозь которое добрела до своего сорокалетия. И пожизненное заключение за убийство, которое отбывал мой сын в тот момент, когда я умерла. О да, все это изменится.
3. Инопланетные очки
Как выяснилось, примерно шесть месяцев я провела в детском отделении больницы Ольстера, расхаживая по коридору и наблюдая, как доктора обследуют Марго, маленькую, желтушную и все еще находящуюся в отделении для недоношенных в окружении трубок. Я знала, что прошло около шести месяцев, потому что Марго уже сама садилась к тому времени, как ее оттуда выписали.
Не раз и не два доктор Эдвардс, педиатр-кардиолог, лечащий врач Марго, заявлял, что она не переживет ночи. Не раз и не два я врывалась в отделение для недоношенных и клала руку ей на сердце, возвращая на Землю.
Теперь я признаюсь: мне пришло в голову, что я просто должна была позволить ей умереть. Зная то, что я знала о детстве Марго, мне нечего было предвкушать. Но потом я вспомнила и хорошие времена. Утренний кофе, который мы с Тоби пили на нашем поскрипывающем балконе в Нью-Йорке. То, как я писала плохую поэму в Боич. Как в конце концов начала собственное дело, заключив контракт с К. П. Лайнсом. И я подумала: «Ладно, детка, давай-ка сделаем это. Давай останемся в живых».
В течение этого времени я сделала несколько открытий.
Открытие первое: наблюдать, защищать и любить Марго означало то, что я почти от нее не отхожу. Раз или два я решала отправиться взглянуть на достопримечательности, знаете — осмотреться, немного передохнуть где-нибудь на солнышке. Но я едва могла заставить себя покинуть здание больницы. Я была связана с Марго, и не просто потому, что она была мной. Я испытывала чувство долга, какого никогда не ощущала за всю свою жизнь, даже будучи женой и матерью.
Открытие второе: мое зрение стало другим. Сначала я решила, что слепну. Но потом все снова стало таким же, как всегда: котелок был котелком, пианино было деревянным с белыми и черными клавишами и так далее. Все чаще и чаще я обнаруживала, что созерцаю мир словно через инопланетные очки. Доктор Эдвардс, напоминавший мне Кэри Гранта, превратился в неонового манекена, окруженного разноцветными светящимися психоделическими полосами, которые спиралями выходили из его сердца, устремлялись вверх и вились вокруг его головы, проходили вокруг рук, талии, как хулахупы, и спускались до пяток. Это было нечто вроде инфракрасного видения, но куда более странно.
То был не единственный случай, когда мое зрение изменялось: иногда я видела параллельные временные рамки, охватывавшие больше минуты, а иногда обнаруживала, что обладаю рентгеновским зрением и в состоянии разглядеть то, что находится в соседней комнате. Я смотрела на вещи словно через сверхвыпуклые увеличительные стекла. Один раз я увидела легкие доктора Эдвардса — надо сказать, полные черных комочков из-за его пристрастия к сигарам. Но самым странным было то, что я смогла увидеть эмбриона медсестры Харрисон — она забеременела только что, тем утром. Я видела, как эмбрион катился по ее фаллопиевым трубам, словно деформированный мячик пинг-понга, пока наконец не упал в бархатистые покои ее матки, точно брошенный в пруд камушек. Я была настолько захвачена этим зрелищем, что последовала за сестрой Харрисон прямо на больничную парковку… Пока не вспомнила про Марго и не ринулась обратно к мрачной комнате, полной воплей младенцев.
Третье, и самое важное, открытие: я абсолютно не отдавала себе отчета в течении времени. Никакие циклы суточной активности не говорили мне о том, что сейчас ночь, у меня отсутствовала способность помнить, когда наступает Рождество. Вот как все обстояло: я могла ощущать время, но движение стрелок часов больше не имело для меня никакого значения. Например, когда вы видите дождь, вы видите маленькие серебристые шарики воды, так ведь? Иногда в виде густой занавески, струящейся вниз по окну. Когда я вижу дождь, я вижу миллиарды атомов водорода, притирающихся к своим кислородным соседям. Это все равно что смотреть на маленькие белые тарелки, вращающиеся среди серых выпуклостей на кухонной столешнице.
То же самое со временем. Я вижу время как картинную галерею атомов, червоточин и световых частиц. Я скольжу сквозь время так же, как вы проскальзываете в рубашку или, нажав на кнопку лифта, оказываетесь на двадцать пятом этаже. Я вижу параллельные временные рамки, они открываются повсюду, показывая прошлое и будущее, как действия, происходящие по другую сторону улицы.
Я не существую во времени. Я посещаю его.
Как вы можете вообразить, это является небольшим, совсем маленьким, но главным препятствием на пути осуществления моего плана. Если я не могу ухватить суть времени, как же мне изменить жизнь Марго?
Я провела весь срок службы на посту в больнице, просчитывая способы воздействовать на Марго так, чтобы она изменилась. Я буду шептать ей на ухо ответы на все школьные экзамены, буду даже вопить ей, чтобы она держалась подальше от комплекса углеводов и сахара, может, буду выбивать барабанную дробь, чтобы внедрить глубоко в ее подсознание тягу к занятию атлетическими видами спорта. Потом всю дорогу буду подталкивать ее к блестящему финансовому успеху. Последняя цель была самой важной. Почему бы и нет? Поверьте мне, бедность означает не только муки голода. Она означает, что у тебя нет шанса сделать выбор в твоей жизни, его выхватывают прямо из-под носа.
Я сказала себе: может, именно по этой причине я и вернулась в качестве собственного ангела-хранителя. Не только для того, чтобы увидеть весь пазл, как выразилась Нан, но чтобы слегка изменить кусочки этой мозаики, с тем чтобы сложилась другая картинка, чтобы вернуть понятие «выбор» в системный блок.

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону: 
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации: "Когда Марго Делакруа умерла, едва достигнув сорока лет, она никак не ожидала, что Высшие силы пошлют ее обратно на грешную Землю, в прошлое, с тем, чтобы она послужила собственным ангелом-хранителем. Марго будет вынуждена вновь пережить свои самые большие ошибки и испытать самые горькие разочарования от момента рождения до безвременной кончины.
    Теперь она имеет право только «наблюдать, защищать, записывать, любить». Но она не должна вмешиваться в события. Однако, существуя рядом с дорогими ей людьми. Марго поймет, что в бедах, свалившихся на ее сына, виновата она сама, и поэтому, вопреки воле Высших сил, попытается спасти сына от трагической участи.
    Но последующие перемены повлекут за собой события, которые никто не в силах предсказать…
    «Дневник ангела-хранителя» — дебютный роман писательницы, ставший международным бестселлером и уже переведенный на 20 языков.
    Впервые на русском языке!"

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги