четверг, 20 марта 2014 г.

Рубина Д. Любка

 Ноги у Любки гладкие были, выразительные и на вид - неутомимые, хотя на
каждой  стопе  вдоль пальцев  синела наколка "Они устали"...  Надо же - щеки
впалые,  плечи костистые, живот к спине примерз, а ноги - даже странно - что
там твоя Психея!
     -  Одевайтесь,  пожалуйста, - сказала  Ирина Михайловна  и, глядя,  как
торопливо и зябко путается девушка в лямках рубашки, размышляла.
     Надрывная татуировка Ирину Михайловну не смутила. Она второй год сидела
в  заводской медкомиссии, навидалась  за это  время  всякого, понимала,  что
детство и юность у человека не  всегда протекают на стриженых газонах. Любка
держалась  скромно,  глядела  порядочно,  пальцы  ног  на  осмотре  стыдливо
поджимала.
     Ирина Михайловна дождалась, пока она  оденется,  бестолково выворачивая
туда-сюда рукава куцей зеленой кофты, и позвала ее в коридор.
     -  Послушайте...  Люба...  - она заглянула  в  лицо девушки.  -  Вы  не
представляете, какой  это тяжелый хлеб -  труд обдирщиц.  Через месяц вы рук
своих не узнаете, сплошные будут рубцы и ожоги...
     Любка  настороженно помалкивала,  соображая,  какого  рожна  заботливой
докторше надо.
     - Не пойдете ли няней ко  мне? У меня  ребенок, восемь  месяцев. Сидеть
некому, положение тяжелое... А я... я вам шестьдесят рублей буду платить...
     Похожа   была  докторша  на  воспитанную  девочку   из   ученой  семьи.
Некрасивая,  веснушчатая. Нос  не  то  чтобы очень  велик,  но как-то вперед
выскакивает: "Я,  я, сначала - я!" И все лицо  скроено  так, будто тянется к
человеку  с огромным  вниманием.  Губы мягкие,  пухлые,  глаза  перед  всеми
виноватые. На кармашке белейшего халата уютно вышито синей  шелковой ниткой:
"И.М.3.".
     Ах ты, докторша... Ну нянькой так нянькой...
     Любка собрала лоб гармошкой и сказала:
     - Прикину. Адресок пишите...
     Две-три улочки двухэтажных домов вокруг базарной площади, почтамт, пять
магазинов в  дощатых будках  да несколько десятков бараков -  этот городишко
лепился  к  металлургическому комбинату  и был его порождением. И  небольшая
санчасть,  куда по распределению  после института  попала Ирина  Михайловна,
тоже относилась к комбинату.
     Стоял  сентябрь пятьдесят первого, жесткие душные  ветры летучим песком
продраивали насквозь каждый переулочек.
     Собственно,  распределиться  после   института   можно  было   удачнее,
следовало только вовремя взять справку о беременности. Но мама -  а она была
человеком мужественным и властным -  сказала своей бездумной дочери: "Как ты
не  понимаешь,  Ирина!  Сейчас  захолустье для  нас  -  спасение...  Ничего.
Подхвати живот, поедем".
     К тому времени прошло два года, как серый, чесучовый, безликий в окошке
сообщил, что отца перевели в другой  лагерь  без права переписки. Передач не
принимали.  Маму  давно  уже  уволили  из  госпиталя,  где   она  заведовала
неврологическим отделением,  жили  они на Иринину стипендию, поэтому будущая
Иринина зарплата представлялась поводом к дальнейшему существованию.
     Так что подхватили живот и прибыли "по месту распределения".
     В  кирпичном  доме  им   дали  комнату  -   приличная  комната,  метров
двенадцать,  в квартире  с  одной  соседкой, и кухня большая,  даже ванная с
титаном есть - чего еще! Все прекрасно,  все  прекрасно...  Ирина Михайловна
проработала три месяца и  ушла в декрет. Сонечка родилась в той же санчасти.
А  что, да почему,  да  от  кого  - это никого не касается.  Глубоко  личное
дело...
     Главное, с мамой ничего не  было страшно,  она умела все - перелицевать
пальто,  торговаться на базаре, сварить  из пустяка борщ,  нашить пеленок из
рваного  пододеяльника  - вероятно,  для этого  в свое  время  она  окончила
Сорбонну.  Словом,  Ирина  Михайловна выросла  в  уверенности,  что  крепкий
человек мама не подкачает.
     Но  мама  подкачала.  Она  умерла  в одно мгновение:  стояла у  окна  с
пятимесячной Сонечкой на руках, вдруг сказала спокойно:
     -  Что-то  нехорошо мне, Ира, дай-ка воды, - успела  опустить ребенка в
коляску и - у мамы никогда ничего не болело! - упала навзничь.
     Когда, расплескивая воду,  Ирина  Михайловна прибежала со  стаканом  из
кухни,  мама лежала на  полу  и  уже не  дышала. Дипломированный врач  Ирина
Михайловна   долго  ползала   вокруг  мамы,  как  медвежонок  вокруг  убитой
медведицы, оглашая  воем квартиру, пытаясь  делать искусственное дыхание, не
понимая, почему у мамы нет пульса и вообще ничего нет.
     Так  что, вот  какое  дело...  После  похорон  на  песчаном  полупустом
кладбище (мама!  где Сорбонна, где  отец, где отныне твоя могила...) - после
похорон  оцепеневшей Ирине Михайловне надо было  решать что-то  с  Сонечкой.
Были, были ясли от комбината, да черт бы их побрал, эти ясли. Ребенка жалко.
     Тут предложила услуги соседка, Кондакова. Она работала телефонисткой на
почтамте,  дежурила  через двое суток на  третьи и  готова  была  посидеть с
ребенком. Недешево, конечно, за бесплатно дураки сидят. Но выхода не было. В
дни дежурств Кондаковой Ирина Михайловна  приносила Сонечку в санчасть, и та
ползала в  ординаторской сама  по себе, заползала в углы, доверчиво оставляя
там лужи.
     Нет, с Сонечкой надо было что-то решать.  Да  и  по хозяйству ничего не
успевала Ирина Михайловна. После работы Сонечке кашку сварит, а о себе уже и
думать некогда. Простирнет то-другое, а убрать уже  и сил нет.  В доме стало
запущенно, под шкафом пыль каталась. Мама, мама...
     Словом,  необходим  был  человек  в  доме. Где,  спрашивается,  в  этом
городишке взять человека?
     Из  года  в год  комбинат  заглатывал,  перемалывал,  переваривал сотни
заключенных из близрасположенного  лагеря, пленных японцев,  ну  и, конечно,
вольнонаемных рабочих.
     Любка была вольнонаемной...
     Вечером она явилась все  в той  же линялой  кофте  -  ни  чемодана,  ни
узелка.  От  нее веяло гордой  бездомностью.  Привалилась  плечом к стенке в
коридоре и  сказала:  - Я сегодня к  ребенку  не подойду. Здесь, в прихожей,
лягу. Киньте какое старое одеяло на пол.
     Недоумевающая   Ирина  Михайловна   подчинилась.   Как   выяснилось   в
дальнейшем, Любка умела распределять интонацию во фразе так, что исключались
вопросы и уточнения. И жест еще  делала рукой, легкий, отсылающий, -  мол, а
слов не надо...
     Наутро,  в  воскресенье, Любка  поднялась  рано, потребовала керосину и
часа три, запершись в ванной, мылась.
     -  Вшей  выводит,  - злорадно  догадалась Кондакова.  Уплывали  от  нее
нянькины денежки, и это было  ей  чрезвычайно досадно. Она  стояла у  своего
примуса,  бодро помешивая  ложкой кисель,  и  ждала  событий. Кондакова была
невеста среднепожилого возраста, с круглыми глазками цвета молочного тумана,
с  выщипанными, как  куриная  гузка,  надбровьями,  на  которых она, слюнявя
коричневый  карандаш,  каждое утро рисовала  две  острые, короткие,  вразлет
бровки.
     Наконец Любка вышла - голая  и  парная, спросила чистую одежду, и, пока
Ирина  Михайловна копалась  в шкафу, подбирая  что-нибудь из своего скудного
гардероба,  Любка, обмотанная полотенцем, непринужденно тетешкалась на кухне
с  Сонечкой. Кондакова, делая вид, что мешает в кастрюле кисель, косилась на
Любкины босые, мраморной красоты, ноги и пыталась прочесть наколку. Прочесть
было нелегко, и Кондакова  щурилась и клонилась к полу. Когда от любопытства
она совсем  загнулась коромыслом, Любка вдруг подняла ногу и ткнула ступню к
лицу Кондаковой.
     -  На.  Читай,  близорукая,  -  предложила она многообещающим  голосом.
Кондакова  подхватила кастрюлю и унеслась  в свою комнату, где скрывалась до
вечера.
     А  Любка облачилась  в мятое  клетчатое платье, сшитое когда-то  лучшей
ташкентской портнихой для выпускного бала, и долго возилась у  печки, не без
удовольствия ворочая кочергой в огне топки пожившую зеленую кофту.
     - И  вот  что,  доктор,  -  ласково  щурясь в  танцующих  бликах  огня,
проговорила  Любка.   -  Вы  моих  денег   мне   не  давайте...  Складывайте
где-нибудь... чтоб я места не знала...
     Она сразу взвалила  на  себя всю  работу  по  дому.  Скребла,  стирала,
кипятила, варила, возилась  с  малышкой - самозабвенно.  В народе про  такое
говорят - пластается. Ирина  Михайловна переживала, пыталась придержать ее -
куда  там! Просто,  когда  Ирина Михайловна возвращалась  из  санчасти,  дом
оказывался  прибранным,  обед  приготовлен и укрыт  старым  маминым платком,
ребенок накормлен и  угомонен. Всего за два-три  дня  жизнь Ирины Михайловны
задышала теплым ухоженным бытом,  словно  мама  вернулась,  и  от  этого  по
вечерам тоненько скулило сердце...
     Недели через  две,  прихватив  Любкин паспорт,  она пошла  в  отделение
милиции - прописывать домработницу.
     Майор Степан Семеныч  как в паспорт глянул,  так откинулся в  кресле  и
даже не сразу говорить начал, только тряс перед Ириной Михайловной раскрытым
Любкиным паспортом.
     - Ирина Михайловна! Что вы делаете?! - наконец крикнул  майор. - Она же
главарь банды, эта Любка, недавно срок отбыла!
     И бросил паспорт на стол.
     - А если она вас обворует?!
     Ирина  Михайловна села, посмотрела на майора, повертела в руках Любкин,
вполне  обычный  на вид  паспорт,  подумала о  маме...  Сильный человек мама
всегда говорила: "К  черту  условности!"  Девчоночьим жестом оправив юбку на
коленях, Ирина  Михайловна деликатно,  пальчиком подвинула Любкин  паспорт к
майору и сказала виновато:
     - Ну, обворует - я к вам приду...
     Пока шла  домой, мучительно размышляла -  как  себя с  Любкой  держать.
Сказать бодро: все в порядке, Люба, я вам доверяю? - фу, пошлость!  Главное,
не выдать, до чего боязно засыпать в одной комнате с главарем банды.
     В коридоре Ирина  Михайловна разделась, на цыпочках  прокралась к своей
двери  и  приоткрыла  ее.  В комнате  пели, тихо, заунывно.  Любка сидела  в
темноте, спиною  к двери,  и  мерно  колыхала  коляску.  Узкий луч  света из
коридора  полоснул  ее  меж  лопаток  и  упал  к  ногам.  Коляска  кряхтела,
потрескивала - кузов  ее сплел  из ивовых прутьев  пленный японец  Такэтори,
которого Ирина Михайловна выходила после перитонита. Коляска поскрипывала, и
Любка влажным  горловым звуком тянула странную колыбельную, приноравливая ее
ритм к этому шороху и скрипу:
     - Чужой дя-а-дька обеща-ал
     Моей ма-а-ме матерья-ал,
     - Он обма-а-нет мать твою-у,
     Баю-ба-а-юшки, баю-у...
     Ирина  Михайловна прикрыла дверь и  почему-то все на цыпочках  пошла  в
кухню. Там  за своим столом  сидела Кондакова и  понуро тянула чай из  пиалы
вприкуску с желтым узбекским сахаром.
     -  Совсем меня с кухни потеснила! - пожаловалась она Ирине  Михайловне,
длинным шумным  хлебком  втягивая чай. - Целый день жарит-парит, ресторанное
меню готовит... Грубая. Бандитка!
     Ирина Михайловна  устало подумала, что Кондакова,  пожалуй, никогда еще
не была так близка к  истине. Раскутала кастрюлю, сняла крышку  и - замерла,
блаженно вдыхая аромат горячего горохового супа.
     Словом не  обмолвились  - ни  та,  ни другая.  Будто  Любкина биография
началась в кабинете медкомиссии. Хотя на человека, скрывающего свое прошлое,
Любка похожа не была.
     -  Вы, Ринмихална, денег в шкафу, в белье, не  держите, -  посоветовала
однажды. - Нельзя так простодушно жить.
     Ирина  Михайловна  растерялась, вспыхнула, возмутилась: неужели Любка в
шкафу рылась?
     - Я  не рылась, - добавила Любка, словно услышав ее мысли.  - Заметила,
когда  вы Кондаковой одалживали...  А  шкаф, да еще  в  белье,  - первое для
домушника место. С него начинают.
     - Да какие у меня деньги, Люба!
     - Тем более, - возразила та строго.
     Незаметно  выяснилось,  что  в  жизни  Любка  разбирается  лучше  Ирины
Михайловны и  уж  гораздо толковее обращается  с деньгами: знает,  на что  и
когда потратить,  а  когда и придержать. Само собой получилось, что на рынок
выгодней посылать Любку.
     Как-то прибежала, запыхавшись, бросила в коридоре кошелку с картошкой.
     -  Ринмихална!  Гоните-ка восемьдесят  рублей! Там  старушка два  стула
продает!  Сдохнуть  можно!  Графские!  Ножки  гнутые,  лакированные!  Я  час
торговалась.
     - Люба, у нас же до зарплаты всего сотня осталась...
     - Не жмитесь, выкрутимся!
     ...А стулья  и вправду оказались чудом из прошлой, дореволюционной еще,
жизни  - с  нежной  шелковой  обивкой:  по лиловому полю  кремовые  цветочки
завиваются  - осколок  какого-нибудь гамбсовского гарнитура,  неведомо какою
судьбой занесенный в захолустье азиатского городка. Стулья  стояли теперь по
обе  стороны  круглого стола  с обшарпанными слоновьими  ногами,  девственно
лиловели  обивкой и напоминали  двух юных  фрейлин, случайно  оказавшихся на
постоялом дворе.
     За вечер Любка сшила на них чехлы, протирала каждый день особой тряпкой
изящные гнутые ножки и называла стулья не иначе как "мебель" ("Какая мебель!
- с нежностью: - Даром, даром!..").
     Аванс  и  получку  Ирина Михайловна  отдавала теперь  Любке с  огромным
облегчением, как раньше - маме. Не надо было рассчитывать и раскладывать  по
полочкам,  а  потом,  как бывало,  тянуть последнюю  тридцатку. Рассчитывала
теперь  Любка. И  увлеченно  - присядет  на краешек стула,  разбросает перед
собою  веером на столе небогатую получку Ирины  Михайловны и, сосредоточенно
шепча, долго передвигает туда-сюда  бумажки, словно  пасьянс раскладывает. И
упаси боже  отвлечь  ее каким-нибудь невинным вопросом - например,  зачем на
примусе весь вечер суп кипит? - она еще и огрызнется:
     - Да  Ринмихална! Не дергайте меня,  Христа ради, я  ж  считаю! Кипит -
пусть кипит, авось не сдохнет!
     И  обязательно еще  выгадает,  спрячет десятку-другую в  толстенный том
"Гинекология и  акушерство", а в  конце  месяца  торжественно выложит  перед
Ириной Михайловной: занавески покупаем.
     - Люба, может, лучше боты?
     - Боты  в другой раз. Сейчас  занавески. Живем, как голые, - у всех  на
виду...
     Однажды под вечер ушла в магазин и  часа три  пропадала.  Обеспокоенная
Ирина  Михайловна  с  Сонечкой  на  руках вышла  на  крыльцо  и  стояла там,
вглядываясь в  конец переулка.  Наконец из топких сумерек  на  углу возникла
Любка,  легкая, веселая, чем-то  страшно  довольная.  В  каждой  руке  -  по
узбекской, с загнутыми острыми носами галоше.
     - Люба!..
     - Во! Пара - двугривенный! - вплывая из темени на крыльцо, Любка сунула
к лицу Ирины Михайловны глянцем отливающую галошу.
     - Что это? Зачем?
     - Как - что?  Во! Пара - двугривенный! Один  старый узбек продавал. Он,
жук, что  выдумал -  все  в  кучу свалил,  они,  видать,  все  разные,  брак
какой-то.  Огромная такая гора получилась. Хочешь  пару -  ползай  подбирай.
Зато двугривенный.
     - Ну?..
     - Что - ну?! Я часа  три  по шею  в этих  галошах...  Там  еще  старухи
копошились, но, кроме меня, никто не смог подобрать, - она соединила  галоши
подошвами, довольно пристукнула, - во, почти одинаковые!
     - Люба,  а зачем нам галоши? - растерянно спросила Ирина Михайловна, и,
по-видимому,  что-то  в  ее  лице поколебало светлую  Любкину  радость.  Она
задумалась на мгновение, пытаясь объяснить мотивы своей радости, и, наконец,
сказала убежденно:
     - Ну... Ринмихална! Пара - двугривенный! Жалко было не купить!
     С  пальто еще  выдающийся случай был. Поскольку  явилась Любка  к Ирине
Михайловне буквально в чем мать родила, а ростом и  комплекцией они не очень
различались, многое  из вещей Ирины  Михайловны естественным путем перешло к
Любке. Возникли бреши в гардеробе.  Что-то, конечно, можно было надевать  по
очереди, но надвигались холода, шел  октябрь, и, например, без пальто, пусть
демисезонного, никак не получалось выкрутиться.
     Месяца два Любка вкладывала в "Гинекологию и акушерство"  сэкономленные
бумажки, томительно ожидала зарплату Ирины Михайловны...
     Наконец сухо объявила,  что  пальто, пожалуй, можно подыскивать. Тут  и
всплыла Кондакова  со своею нутриевой  шубой. То есть не то чтобы неожиданно
всплыла - шуба-то ее была известной на почтамте и в окрестностях, приличная,
с рыжеватой  проседью,  но  продавать  ее  до сих  пор  Кондакова  вроде  не
собиралась, а тут вдруг собралась и предложила недорого.
     Ирина Михайловна померила, погляделась  в длинное зеркало кондаковского
шифоньера, долго размышлять ей показалось неловким, и -  решила покупать. Но
в тот  момент, когда она уже и деньги отсчитывать собралась, грянула  Любка,
вернувшаяся из очередного похода на воскресный базар.
     -  Люба,  вот  шубу  у  Екатерины Федоровны покупаем,  - сообщила Ирина
Михайловна, - совсем недорого.
     Свалив  в  коридоре  кошелки,  Любка  отерла  руки  и  твердо  вошла  к
Кондаковой. Молча стянула с плеч  Ирины Михайловны шубу, раскинула на руках,
пощупала, дунула на мех.
     -  А  вы, Ирина Михайловна, всегда теперь у  домработницы спрашиваетесь
позволения   на   покупки?   -   едко   осведомилась  Кондакова.   Продолжая
рассматривать шубу, Любка молча  подняла  брови.  -  Просто  смех, и  больше
ничего... - добавила та, поскучнев.
     Любка вдруг ухватила горстью мех, рванула несильно, и - оказалась у нее
под пальцами проплешина в шубе, а  на пол облетали печально длинные волоски.
Раз - и еще плешь. И еще.
     Кондакова  скандально взвизгнула  и  кинулась на  Любку. Но  та  как-то
ненарочно и слегка выставила локоть, и Кондакова,  напоровшись  на него, как
на арматуру,  крякнула  и осела на  кровать. Любка и  краем глаза на нее  не
взглянула.
     - Ну  что  ж вы, Ринмихална, как  ребенок, в самом  деле! - проговорила
она, и досада слышалась в ее голосе, и жалость, и странная какая-то ласка. -
Любая сволота вас  облапошит... Шуба эта  была когда-то шубой, не спорю... А
сейчас в ней только чертовы поминки справлять или, вон, обед греть...
     Она вздохнула, скинула шубу  на голову опавшей  Кондаковой  и  вышла из
комнаты.
     - Значит, так, - сказала она, легким движением вытягивая  из руки Ирины
Михайловны тощую стопку сотенных. - Обед под платком. Там голубцы и борщ.
     - Судиться!..  - из комнаты Кондаковой неслись истерические вопли. - По
закону!.. Порча имущества!..
     Любка хладнокровно обвязалась платком:
     - Белье замочено, нехай лежит до вечера...
     ...Вернулась  она поздно, полководцем вернулась,  одержавшим  блестящую
победу, усталым полководцем, увешанным трофеями.
     - Ну  вот,  - проговорила Любка удовлетворенно, развязывая узел на тюке
из цветастой полинялой  тряпки. - Это не шуба, конечно, но вещь приличная. -
И вытянула темно-синее драповое, с голубой атласной подкладкой, с маслянисто
переливающимся  цигейковым  воротником, немыслимой  элегантности  пальто.  -
Совсем новое. Примерьте.
     Ирина  Михайловна всплеснула руками,  накинула пальто поверх  халатика,
оскальзываясь  пальцами, застегнула пуговицы.  Пальто сидело как родное, как
давняя, на  тебя только сшитая, на твоих плечах обношенная,  согретая  твоим
теплом вещь. Любка ползала на корточках, обдергивая подол.  Ирина Михайловна
оглядела подол, рукава... Магазинной бирки не было видно...  Вдруг  страшная
мысль поразила ее.
     - Люба! - воскликнула она, в ужасе округлив глаза. - Откуда?!
     Любка  холодновато  взглянула на нее  снизу,  усмехнулась горькой такой
усмешечкой.
     - Да что это вы, Ирина Михайловна! Чтоб я в ваш дом легавых притащила?!
Да век мне!.. -  и осеклась вдруг, успокоилась. -  Не  бойтесь,  носите. Это
честное пальто... Тут к одному зэку жена из Ленинграда приехала, у тетки Раи
комнату сняла... Она приехала, а он уж доходит...  Ну,  она давай все с себя
снимать. Кольцо продала, сережки, пальто вот... Я не торговалась, до копейки
отдала...  -  И  встрепенулась: -  Но  оно  и  стоит!  Вон, овчина  какая...
играет-то!..
     Осень  прошла  тихо,  незаметно.  Любка по-прежнему  была  деятельна  и
грозно-справедлива  в стычках  с  Кондаковой.  За  осень  Любка  отогрелась,
подкормилась, расправила плечи, налившиеся бархатным теплом, выяснилось, что
овал лица у Любки от природы округлый, подбородок крутой, губы  насмешливые.
Выяснилось, что  Любка, в  сущности, совсем молоденькая девушка. И  пожалуй,
лишь трезвый до жестокости взгляд серых глаз не позволял заподозрить в Любке
идиллических намерений.
     Осенью пошла  девочка, пошла вдруг, отцепив пальчики от  ивовых прутьев
коляски, поковыляла на круглых ногах, тихо радуясь  своему открытию.  Теперь
она  телепалась  за Любкой  на  кухню, иногда  шлепаясь  на  пол  и  подолгу
трудолюбиво поднимаясь с четверенек. Осенью она и заговорила.
     - Па-адла, - выпевая гласные, сообщила она  как-то  вечером  изумленной
матери.
     - Правда, золотой мой, - энергично отозвалась Любка, - падла Кондакова.
     -   Го-овно,   -  добавила  малышка,  и  в   нежно-шепелявой,   детской
транскрипции   этого   слова  слышалось  нечто  первородно-испанское,  нечто
романтически-звучное, пригодное, пожалуй, и для названия каравеллы...
     С  удивлением вдруг поймала себя Ирина Михайловна на том, что вечерами,
за ужином,  рассказывает Любке весь минувший  рабочий  день - час  за часом.
Любка хмуровато слушала, вдруг вставляя странные краткие замечания.
     -  ...а Мосельцова проходит мимо и  небрежно так  - ну, она  элегантная
женщина,  это главное  ее достоинство  -  говорит:  "Что  ж  это  вы,  Ирина
Михайловна,  позволяете себе  чужого  больного  без  ведома  лечащего  врача
отправлять на стол?.." - "Позвольте, - говорю, - Зинаида Николаевна,  у  вас
мальчик с острым животом три дня лежал... Да спросите Перечникова, - говорю,
- у нас во время операции этот аппендикс в руках разлился..."
     - Насчет Перечникова -  напрасно, - вдруг  прерывала Любка. - Она с ним
спит.
     -  Кто?  -  оторопело  спрашивала  Ирина  Михайловна,  оставив ложку  в
тарелке.
     - Ну кто - эта сука кудлатая, Мосельцова.
     - Ой, Люба, а откуда вы взяли... У нас и вправду поговаривают...
     Замелькали  в  Любкиных  устах врачебные  словечки, дотошно,  аккуратно
произносимые.
     - Сегодня  иду, а в магазине ситец выкинули, небесного тона -  сдохнуть
можно! У меня аж пульс участился: хватит - не хватит?  Пока очередь доползла
- думала - от тахикардии помру...
     Осенью Сонечка болела воспалением легких.  Любка  это событие  пережила
как  личную свою вину, ночами  вскакивала послушать, дышит ли девочка, когда
Ирина Михайловна делала  укол, металась  из угла в угол  под густой Сонечкин
рев. А один раз твердо, но вежливо сказала Кондаковой:
     -  У ребенка  пневмония. Убедительно прошу в  доме  не  курить... А  то
прибью.
     В один из этих дней Ирина Михайловна, задержавшись в санчасти, опоздала
к вечернему уколу.
     Открыв ей, Любка спокойно заметила:
     - Ну что вы запыхались, Ринмихална? Я уже все сделала.
     - Что - все?! - Ирина Михайловна застыла в одном ботике.
     - Что... укол! Да чего вы остолбенели-то? Я по всем правилам: кипятила,
как  вы, и  с  ваткой ампулу  сломала,  и за иголку не  бралась... Она  и не
плакала даже. - И не без гордости добавила: - А у вас, между прочим,  всегда
плачет.
     ...Зимой, как обычно,  подвалило работы - обморожения, эпидемии гриппа.
Санчасть была полнехонька, лежали даже в коридорах.
     Жесткий, с песочком  ветер продраивал  лицо до красной  мякоти,  трепал
колкие, хвойные от инея ветки. Крыши по утрам отливали алюминием.
     Хотелось  снега - глубокого, тихого  снега. Но январь  проходил пустым,
сухим и холодным.
     Утром, до обхода, медсестра  Лена - перезревшая  девушка  со свисающими
мешочком  щеками,  локтями,  коленками, всегда бдительно-испуганная,  всегда
вырезающая  для  стенгазеты  материал о  международном  положении,  спросила
вибрирующим шепотом:
     -  Ирина  Михайловна!  Вы  "Правду"  читали?  И сразу  Ирина Михайловна
ощутила  прилив тошноты и спазм острого кишечного страха. Такого рода страх,
сводящий внутренности,  впервые  испытала она  пятнадцатилетней девочкой,  в
ночь, когда забрали отца  - главврача  госпиталя, хирурга, генерала - просто
папу.
     -  Банду  раскрыли, заговор врачей...  -  шептала Лена, оглядываясь  на
двери ординаторской. - Неужели "Правды" не читали?  Статья "Убийцы  в  белых
халатах"... Отравители...
     -  Нам "Правду" вечером приносят...  - сказала  Ирина Михайловна белыми
губами. В животе было больно и пусто,  непонятно даже, как эта пустота могла
так болеть. - А... фамилии?..
     - Нерусские  фамилии!  -  с жаром  сообщила Лена, посмотрела  на  Ирину
Михайловну и смешалась: - В  основном... Перечников уже объявил: в три общее
собрание всего персонала.
     Главврач  Перечников  эти  собрания  проводил   обычно  вяловато,   без
гражданского темперамента. Но тут случай  особый. Тут ужас профессиональной,
белой окраски шелестел над головами небольшого коллектива медсанчасти. Рядом
с Ириной  Михайловной сидел  фельдшер  Коля Рожков. У  него жена должна была
родить с минуты на минуту - вторые сутки  лежала в предродовой. У  нее уже и
воды  отошли, а тут - собрание. Коля сидел  с каменным  лицом и  мелко-мелко
похлестывал по пляшущему своему колену свернутой в трубочку "Правдой". Ирине
Михайловне  хотелось  попросить  у Коли газету,  но что-то останавливало ее.
Потом все равно зачитали.
     Читала председатель  месткома Мосельцова  - педиатр, пышноволосая яркая
блондинка. Казалось невероятным, что у  нее роман с главврачом Перечниковым.
Перечников  был  сутулым  скучным  человеком  с  нелепым лицом, напоминающим
штанину галифе - одутловатые щеки, собранные внизу в длинный подбородок.
     Мосельцова  читала  выразительно,  с  огоньком.  После  каждой  фамилии
врача-убийцы интонацией ставила восклицательный знак и делала  небольшую, но
значительную паузу, и тогда Ирине Михайловне казалось, что все  смотрят в ее
сторону.
     В  заключение  Перечников  скучным  голосом   промямлил   обычное  -  о
нарастающей борьбе классов, о бдительности каждого сознательного гражданина,
о профессиональном долге врача.  Как только он закончил, Коля, уронив на пол
газету, расталкивая всех, кинулся в родилку.
     Ирина  Михайловна дождалась,  пока  конференц-зал  (небольшая  комната,
заставленная  сколоченными  в ряд фанерными  стульями) опустеет, подобрала с
пола "Правду", расправила и заметалась взглядом по страницам. Вот  - "Убийцы
в белых халатах" - сердце барахталось в мутной пучине страха.
     - Вам что-то неясно, Ирина Михайловна?
     В   дверях   стояла  Мосельцова.  Она  красила  губы,  с  удовольствием
всматриваясь в маленькое круглое зеркальце.
     Хороша  была Мосельцова - красиво  откинутая  золотоволосая  головка  с
эффектной прической, полноватый, но подтянутый бюст. Хороша.
     Она  вымазала верхнюю губу о нижнюю,  вытянула их бубликом -  выражение
лица стало детски трогательным, сюсюкающим.
     - Мне ка-эт-ся, - быстрый промельк языка, - я доходчиво читала?
     Напряжением   воли  заставив   себя  еще   несколько  мгновении   молча
рассматривать колеблющийся в руках газетный лист,  Ирина Михайловна  наконец
свернула его и сунула в карман халата.
     - Да, - сказала она. - Вы были очень убедительны...
     Мосельцова улыбнулась - почти доброжелательно.
     - Может,  какая-то  фамилия  знакомой показалась?  У вас ведь,  если не
ошибаюсь, семья московская, врачебная?
     Ирина  Михайловна  подалась  к  ней  бледным  внимательным  лицом.  Это
проклятое, виноватое от природы выражение глаз! Как, как заставить себя быть
непроницаемой? Мама умела оборвать таких, как Мосельцова, одним словом...
     - Вы не ошибаетесь, - тихо проговорила Ирина Михайловна. - Но моя семья
последние лет двадцать жила в Ташкенте.
Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону:
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации:"Молодая девушка — главарь бандитской шайки — устраивается домработницей к женщине-врачу и спасает ее от многих бед и неприятностей."

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги