среда, 26 марта 2014 г.

Ульянов А. Новые записки санитара морга

Пролог
Мой верный будильник просыпается ровно в 7 утра. Каждый день. Кроме воскресенья.
Его скандальная настойчивая трель отдается разными голосами. Для меня это тяжелая рассветная пелена, сквозь которую я продираюсь к началу нового рабочего дня. Для кого-то из тех, с кем сведет меня сегодняшний день, это звуки библейских труб, знаменующих начало новой жизни. Другие слышат вой погребального горна, зовущий оплакивать потерю. Скоро наши дороги упрутся в узел, ненадолго столкнув нас лицом к лицу. В первый и последний раз.
Толкнув дверь подъезда, смотрю на часы. От крыльца дома до окончания рабочего дня лежат восемь часов, долгих и скоротечных одновременно. И если ты проведешь их со мной, я разложу перед тобой калейдоскоп моей истории. А когда вернусь домой, ты закроешь книгу. Мы расстанемся, но эти часы навсегда сблизят нас. Ведь книга мертва без читателя, без него нет книги. Она рождается не тогда, когда ее написали, а лишь тогда, когда она прочитана. Я выдохнул, ты вдохнул.
Итак, дверь подъезда захлопнулась за нами с глухим лязгом, и мы двинулись в путь. Мы с тобою поделим эту короткую девятичасовую жизнь на двоих. Вместе, шаг за шагом, сквозь людей, поступки, события, чувства и мысли, сквозь яркие сцены и еле уловимые нюансы и акценты. Туда, где из сыпучего бисера букв у каждого возникает свое полотно…
 Время назад
Оглядываясь на санитара Антонова, навсегда оставшегося в конце двадцатого века, в середине девяностых годов, я с трудом различаю его. Он стоит на другом берегу моей памяти, двадцатилетний, в хирургической пижаме цвета хаки и в старомодных кроссовках. Неужели это я?
Нет. Но я знаю этого парня. вернее, знал когда-то. Мы скорее однофамильцы, чем родственники. Вскинув руку, машу ему как старому знакомому, но он не отвечает, скованный толщей лет, полных перемен, открытий, потерь и завоеваний. Что ж, раз Антонов молчит, я расскажу вам о нем. И даже постараюсь быть объективным, несмотря на личную симпатию и давнее знакомство.
Ну что сказать… Его биография полна тех ярких моментов, которые меняют направление жизни. Иногда резким рывком, а иногда — незаметно, словно терпеливый могучий водный поток, точащий русло реки. Когда Артему Анатольевичу Антонову было всего три с небольшим года, он увидел обнаженное сердце мужчины, лежащего на операционном столе. И узнал, что есть на свете такие врачи, которые выясняют, отчего умирают люди, чтобы помочь другим докторам лечить тех, кто еще жив. С тех пор он больше не хотел быть ни летчиком, ни космонавтом. И старательно выговаривая по слогам сложное слово, заявил изумленным родителям и их друзьям, что хочет стать патологоанатомом.
Потом был переезд из провинциального волжского города в столицу большой суровой Советской страны. Вместе с мамой и папой он поселился рядом со сказочной башней. Она была такой высокой, что в дождливую пору прятала свою острую верхушку среди туч, отчего у пятилетнего Антонова сосало под ложечкой от восхищения. Держа за руки родителей, он впервые поставил ногу на ступени лестницы, спустившей его в чудное подземное царство со странным названием «метро». Детский сад, новые друзья, вертлявые девчонки. Игры в «войнушку» и в «дочки-матери», первые драки и первая детская влюбленность, застенчивая и лучезарная. Ее звали Марина. Она была тощей, рыжей, конопатой девчонкой, носила тугие короткие косички и самодельные очки из медной проволоки. С важным видом записывая что-то огрызком карандаша в маленький блокнотик, который то и дело вынимала из розовой сумочки на длинном ремешке, Маринка говорила, что она «журналистка из газеты». Антонов плел ей венки из одуванчиков, кормил конфетами и каждый день дарил букетики из подорожников и крохотных желтых цветков, растущих за детсадовской верандой. И даже украдкой плакал, когда дама сердца слегла с краснухой.
…Когда вождь приказал долго жить, ему было шесть. События тех нескольких дней посеяли в мальчишке ростки будущей взрослой жизни. Он будет часто вспоминать их, стремительно разменивая десятилетия короткого людского века.
Все началось утром, в детском саду, перед завтраком. Чернявенький армянский парнишка с модным заграничным именем Эмиль по секрету сказал ему, что Брежнев умер. Поначалу Антонов не поверил ему. Не поверил в саму такую возможность, ведь Леонид Ильич был для него чем-то вроде цикличного явления природы, что было и будет всегда. Но вскоре дородная воспитательница Любовь Алексеевна собрала группу в центре игровой комнаты, срывающимся голосом приказав собрать только что вынутые из шкафов игрушки. Вид у нее был торжественно-взволнованный, отчего малышам стало не по себе. Ведь такой они ее никогда не видели. Когда уборка была закончена, она объявила притихшим детям, что у всего советского народа случилось большое горе. Сглотнув, воспитательница произнесла не своим голосом: «Наш вождь и учитель, Генеральный секретарь Коммунистической партии Леонид Ильич Брежнев умер». Кто-то из воспитанников тихонько захныкал, а Эмиль кинул на меня торжествующий взгляд. В тот день в группе был объявлен траур. Нам запретили играть и громко разговаривать. На прогулку мы не пошли, до самого обеда слушая детские рассказы о Ленине в монотонном печальном исполнении воспитательницы. Тогда я отчетливо понял, что если товарищ Брежнев умер, значит, скоро его будут хоронить.
Ожидание этого сакрального события очень меня взволновало, заполнив собой все сознание. Приспущенные красные флаги, обвитые черными лентами, скорбно колыхались на фасадах зданий. За ними были видны смутные очертания гроба с мертвецом, будто восставшие из детских страшилок, которыми мы пугали друг друга. Образы эти пугали и влекли одновременно. Ведь настоящего покойника я никогда не видел даже на картинках. Мертвый голубь или лягушка были единственными следами смерти, известными мне. Людская смерть была недосягаемым табу, за занавес которого так сильно хотелось заглянуть. Хотя бы одном глазком… И вот пару дней спустя маленький Антонов неожиданно стал свидетелем первых похорон в его жизни.
Любовь Алексеевна сказала, что мы идем провожать в последний путь «нашего дорогого Леонида Ильича», и строем отвела нас в физкультурный зал. Обычно он служил местом праздничных утренников, но в тот день вместе со всей страной погрузился в траур. Расставив нас по росту на длинных низких скамейках, словно детский хор, воспитательница произнесла сумбурную речь, в которой мелькали фразы про «невосполнимую утрату», слетевшие, как я теперь понимаю, с первых полос газет. И глянув на часы, щелкнула выключателем телевизора, грозно сказав в нашу сторону: «И чтоб ни звука, понятно?!»
«Говорит и показывает Москва», — прозвучал голос доктора Кириллова. Вслед за ним раздались тяжелые скорбные звуки симфонического оркестра.
И перед нами стало разворачиваться запретное для детских глаз действо. Лафет, на котором был гроб, медленно полз по древней брусчатке Красной площади, которая видела столько смертей, что если бы все покойники появились на ней разом, то навряд ли поместились бы там. Заливаясь нервным алым румянцем, я жадно впитывал атмосферу происходящего на экране. В какой-то момент я вдруг с ужасом осознал, что нечто подобное когда-нибудь произойдет с каждым из тех, кто был рядом со мной в физкультурном зале. И с каждым, кто был за его стенами. И что прямо сейчас по планете маршируют тысячи и тысячи людей, провожая в последний путь мертвецов, чтобы со временем встать на их место. Все мы, и даже те, кто еще не родился на этом свете, стоим в очереди к собственной яме. Секунду спустя мои глаза наполнились слезами. И в тот же миг великая Страна Советов взвыла тысячами гудков, сливающимися в единый протяжный стон, будто оплакивая бренность человеческого бытия.
В ту ночь Тёма Антонов уснул раньше обычного, не в силах больше переживать это тяжелое открытие.
… Школьная пора его была настолько унылой, что он невзлюбил ее всей душой, а потому мы просто перелистаем страницы тех лет, чтобы не разбудить дурных воспоминаний. И как только мы захлопнем эту личную эпоху Тёмы Антонова, он тут же стремительно повзрослеет. Настолько, что станет отчетливо виден на другом берегу моей памяти, в хирургической пижаме и старомодных кроссовках.
Итак, спустя двенадцать лет после первых в своей жизни похорон 18летний Антонов, совсем взрослый для государства, но еще такой хрупкий и неоперившийся для жизни, стал частью похоронного дела. А именно — заступил на должность санитара одного из московских моргов. Почему он там оказался?
Его привели туда два пути. Ведь все люди на этом свете идут сквозь жизнь двумя путями. Очевидным, объяснимым, который легко виден и вымощен простыми бытовыми понятиями. И скрытым, сотканным из тончайших материй, о которых человек лишь может догадываться, пытаясь на ощупь разгадать их смысл.
Антонов не был исключением. Его очевидный путь был прост. Диплом медицинского училища, романтическая крутизна потустороннего, эпатажность профессии. И заработок. А скрытый смысл залегал где-то глубоко внутри его 18-летнего существования, словно угольный пласт. В нем спрессовались похороны Брежнева, вина за смерть крошечного желторотого воробья (которого они вместе с мамой нашли на асфальте, да так и не смогли выходить), страх перед скоротечностью человеческой жизни, желание заглянуть за ее невидимые границы. И подростковая вера в Бога, полная вопросов и чувства несправедливости.
Так или иначе, тогда, в середине девяностых, я занимался непростым, тяжелым и грязным мужским делом — хоронил свой великий народ. День за днем сквозь нас текла вереница тел, которых мы, санитары, отдавали в руки живым. А когда живые соприкасались с мертвыми, в стенах морга на наших глазах случалось людское горе, людское смирение, людское равнодушие… День за днем я впитывал эти вибрации, они отражались во мне многократным эхом, потихоньку мастеря того, кем стал Антонов много лет спустя. Со временем следы этих дней сливались в один глубокий отпечаток. Он рос, крепчал, меняя рисунок души, как частые ожоги меняют рисунок на кончиках пальцев…
Время моей юности бурно текло, взбивая каждодневную пену незначительных моментов, а иногда закручивая водовороты событий, меняющих существование. И один из них резко взял меня в оборот. Что же случилось тогда, в конце 90-х?
На первый взгляд — ничего особенного. Я завел собаку. Белоснежную даму, четырех с половиной лет от роду, интеллигентную, дружелюбную неженку устрашающей породы «английский бультерьер». Ее звали Марусей, и она стремительно заняла в доме пустующее место ребенка. Я безумно любил ее и безмерно баловал, благо псина была взрослой и уже воспитанной. В теплые дни, когда суровая русская земля словно извинялась за долгие зимние месяцы, мы часто гуляли в Останкинском парке. И во время одной из таких прогулок познакомились с семейной парой, большими любителями собак. Костя и Алена не так давно потеряли своего любимца, английского бульдога Гешу. С первых минут нашего случайного общения Маруся покорила их своими бульдожьими повадками. Вскоре после той первой прогулки мы снова нечаянно встретились у входа в парк. Проведя пару часов за неспешной прогулкой, разговорились уже по-настоящему, выбравшись за рамки кинологического общения и чуть лучше узнав друг друга. Холодное чешское пиво, приобретенное в палатке рядом с детскими каруселями, заметно оживляло беседу, хотя толком и не пьянило. Расставаясь, мы взяли еще по бутылочке и договорились встретиться завтра вечером. Маруся, любившая людей чуть ли не больше, чем кашу с куриными сердечками, была не против. Незаметно наши совместные прогулки стали доброй традицией, в основе которой лежали любовь к собакам и легкое, интересное общение. Тогда я представить себе не мог, как оно изменит мою жизнь.
Дело в том, что, будучи людьми близкими по духу, мы принадлежали разным сословиям. Я был похоронным санитаром и относил себя скорее к ремесленникам. Этот экстремальный род занятий чаще всего очень интересовал тех, с кем я общался. Он давал им редкую возможность заглянуть за занавес этой закрытой темы моими глазами, попытаться примерить на себя обычную рутину работника морга. Вечная тема смерти, страшная, мистическая и оттого притягательная, касалась каждого, вне зависимости от образа жизни и круга интересов. Костя и Алена не были исключением. Они много расспрашивали о моей необычной работе, и я делился с ними наиболее яркими историями, накопленными за несколько лет похоронных будней. С каждым днем они все больше проникались уважением к этому жесткому ремеслу и к людям, тянущим ритуальную лямку. Ведь их профессия разительно отличалась от моей.
Костя и Алена были штатными пиарщиками одного из московских банковских холдингов. Тогда модное понятие «связи с общественностью» было знакомо мне лишь в самых общих чертах. Офисная жизнь была чем-то очень далеким, недоступным и притягательным. Скажу честно, дресс-код чистых комфортных кабинетов, наполненных прохладой кондиционеров и деликатным гудением компьютеров, сам по себе не являлся для меня ценностью. Главное, что привлекало меня, была возможность зарабатывать хлеб насущный головой, а не руками. В то время я все чаще задавался вопросом: а смог бы я продавать сильным мира сего свой интеллект? И сколько стоят мозги Антонова в Москве, в конце двадцатого века? Мои новые приятели, которые охотно делились со мною подробностями своих трудовых будней, открывали передо мною возможность прикинуть, как бы я смотрелся на их месте. И санитар с жадностью вникал в эту другую жизнь.
Поначалу задавал много вопросов, на которые они старательно отвечали, объясняя азы информационной работы. Сжатая, изложенная простым языком теория тут же наглядно подкреплялась конкретными свежими примерами. Так, сами того не понимая, Костя с Аленой преподавали мне уникальный практический курс «паблик рилейшнс», основанный на работе настоящих живых пиарщиков в реальном времени. При этом — в приятной обстановке и совершенно бесплатно.
Уже спустя каких-то пару-тройку месяцев я очень неплохо знал предмет, легко оперируя такими понятиями как информационные поводы, пресс-пул, медиарейтинги, ключевые сообщения бренда, целевые аудитории… Пиар-программа крупной бизнес-единицы выстраивалась прямо у меня на глазах, со всеми ее тонкостями и нюансами, подчас скрытыми даже от самих работодателей. Чем дальше я вникал в эту новую увлекательную сторону жизни, внезапно открывшуюся благодаря бультерьеру Маруське, тем больше погружался в нее. И даже начал чувствовать себя этаким тайным пиарщиком, который работает санитаром в морге, но вполне может накатать годовую программу информационной поддержки. Спустя почти пять месяцев таких прогулок я уже почти на равных участвовал в обсуждении пиар-задач банковского холдинга. А иногда набирался наглости и высказывал свое мнение по тем или иным вопросам. И с гордостью понимал, что Костя и Алена прислушиваются ко мне.
Единственное, что тревожило меня, так это невозможность применить новые знания на практике. А ведь я так их ценил. Но в бесконечной череде выдач и вскрытий для них решительно не было места. Я отчетливо понимал, что без профильного образования и опыта не смогу претендовать на работу даже в самом захудалом пиар-отделе какой-нибудь маленькой конторки. И чем дольше жил с этим пониманием, тем обиднее было это осознавать.
С наступлением первых осенних холодов наши прогулки прекратились. Мы с ребятами лишь иногда перезванивались да изредка встречались в какой-нибудь кафешке за рюмкой чего-нибудь согревающего. Мое неожиданное увлечение, намекавшее на теоретические перспективы, стремительно удалялось. Помню, не желая отпускать его, даже купил учебник по связям с общественностью и иногда читал, штурмуя костноязыкие страницы плохо усвояемого текста. Но вдруг.
Вдруг моя жизнь внезапно дала крен, размашисто развернувшись на полном ходу.
Все произошло буквально в считанные минуты. Воскресным вечером в квартире санитара Антонова раздался телефонный звонок. По другую сторону проводов был Костя, которого я не слышал уже больше месяца. Скомкав дежурные вопросы про «жизнь молодую», он сразу перешел к делу. Спустя пару минут я с удивлением узнал, что приятель уволился из банка, чтобы заняться собственным пиар-проектом. И является, ни много ни мало, учредителем информационно-аналитического агентства, входящего в состав крупного пиар-холдинга. Замерев посреди комнаты с трубкой в руках и шумно сглотнув, сказал лишь: «Ну, и?..» Мысли хаотично метались под черепной коробкой, выкрикивая самые смелые догадки.
И они оказались верными. Через пару секунд после моего «ну, и?..» Костя предложил мне должность интервьюера, превратившись в Константина Александровича. Ведь в большинстве случаев работодателя принято называть по имени-отчеству.
В ту же секунду первая эйфория сменилась трудным выбором, вставшим передо мною в полный рост. В башке возникли медные антикварные весы, сродни аптечным. На одной чаше уверенно расположилась увесистая работа в морге — знакомая, привычная, с приличным доходом и родным коллективом. Но главное — стабильная! На другой порхала совсем не известная, немного призрачная должность интервьюера, с самыми обширными и вместе с тем туманными перспективами. И такая желанная! Я вдруг с удивлением обнаружил, что не готов дать ответ немедля. Костя, видимо, тоже понимал это, а потому любезно предложил пару дней на размышления. Сказав, что будет ждать звонка, он передал мне привет от Алены, и мы распрощались. Залившись нервным румянцем, санитар Антонов принялся мерить комнату торопливыми шагами, от окна к двери и обратно. Чувство переломного момента в моей жизни наваливалось сверху все сильнее и сильнее.
Два дня, выданные мне Костей для размышлений, истекли значительно раньше, чем я готов был дать ответ. В случае, если проект провалится, что случалось сплошь и рядом, вернуться обратно в морг дороги не будет. На моем месте будет работать другой, это было ясно. А если вдруг все получится? Оба моих родителя были журналистами, всю жизнь связанные со словом и интеллектуальным трудом. Их гены настойчиво толкали меня на рискованную авантюру. Им вторило самолюбие, увидевшее в Костином предложении настоящий вызов. До окончательного ответа оставалось чуть больше часа. Время шло мучительно, все сильнее терзая меня. Выйти на новую орбиту жизни или остаться при своем?
И я рискнул.
Спустя две недели соратники по ритуальному ремеслу провожали меня в новую жизнь, полную самых разнообразных вариантов. Среди них был и тот, кто занял мое место. Стоя на крыльце морга в новенькой хирургической пижаме, он надежно закрывал пути к отступлению.
Итак, вскоре я уже сидел перед компьютером в скромном офисе новорожденного информационно-аналитического агентства «Альфа Эксперт». Моим первым испытанием стало создание предложений по проведению экспертных опросов, на основании которых контора рождала аналитическую записку по теме, интересующей заказчика. Цели исследования, задачи, средства, легенда, вопросы, сроки производства. Довольно быстро сообразив, что к чему, тут же столкнулся с проблемой, которую совершенно выпустил из вида, думая о более серьезных вещах. Дело в том, что на тот момент, будучи при должности, при зарплате и в новеньком строгом костюме, я печатал одним пальцем, со скоростью умирающей черепахи. Сосредоточенно тыча в клавиатуру, то и дело замирал в поисках очередной кнопки, беззвучно матерясь одними губами, что со стороны смотрелось дико и позорно. Костя, по горло заваленный работой, не сразу заметил такую интересную особенность нового сотрудника. А когда заметил, вежливо посмеялся, сгладив ситуацию. В тот же вечер я на всю ночь засел за компьютер, беспрерывно набирая всякую ахинею, которая лезла мне в голову. Регулярно изнуряя себя такими упражнениями несколько дней кряду, стал чувствовать себя куда увереннее, перейдя с клавиатурой на «ты».
А потом был первый заказ. Мы подписали контракт с крупным западным производителем строительной техники. Заокеанские боссы хотели знать истинное положение и перспективы их марки на российском рынке. Сразу же после перечисления немалой суммы на счет «Альфа Эксперт» работа закипела. Подключив к телефону простенький диктофончик, я целыми днями обзванивал экспертов самого разного калибра, от профильных журналистов до глав компаний и чиновников. Задача была не из легких — развести незнакомых и весьма занятых людей на 10–15 минут разговора. Оплата сдельная. И весьма недурная.
Сделав интервью с респондентами попроще, я подошел к самой сложной части — к вип-персонам. До замминистра дозвониться не смог, а потому решил попытать счастья с другой важной шишкой. Помимо множества постов он также был членом-корреспондентом одной из академий.
Проговорив про себя стройную фразу, я набрал номер. Трубку поднял мелодичный женский голос, выдав дежурное «добрый день». В ответ я начал свою поставленную партию. Поздоровавшись и представившись, сказал: «В рамках нашего исследования я хотел бы переговорить с членом…» Произнести слово «корреспондентом» не успел — связь оборвалась. Растерянно взглянув на отрывисто пикающую трубку, живо представил себе реакцию моей собеседницы. И то, как она, заливаясь смехом, пересказывает эту нечаянную реплику. «Звонили из агентства, хотели с членом поговорить», — звучало у меня в ушах ее хихиканье. И это было бы еще полбеды. Беда заключалась в том, что после шедевральной фразы необходимо было перезвонить, ведь интервью с членом надо было сделать обязательно. Член являлся ключевым экспертом.
Обильно вспотев, я в сердцах треснул кулаком по столу. «Первый блин комом. Хотя нет. первый блин — членом, — думал я, обхватив голову руками. — Как же я так влип-то? Влип в вип, иначе и не скажешь». Вспомнились стены родного морга, где близился к завершению очередной рабочий день.
К вечеру я все-таки добыл столь важное интервью. Вернувшись домой непривычно поздно, выпил за ужином водки. Не ради пьянки, а из терапевтических соображений.
Впереди меня ждали три года сверхнапряженной работы, которые выкроят из меня опытного аналитика, копирайтера и пиарщика, доведут до должности генерального директора «Альфа Эксперт» и научат вести кризисные переговоры с акулами российского бизнеса. После чего я покину эту школу жизни в поисках новых горизонтов. А весьма солидное резюме придаст мне уверенности.
И оно пришло, это время, время поиска новой работы.
Итак, несколько месяцев я блестяще проходил одно собеседование за другим, но на работу так и не вышел. Перспективный пиарщик с впечатляющим опытом потихоньку одалживал у мамы, которая регулярно гладила ему парадные рубашки для новых встреч с работодателями. С каждым днем внутреннее напряжение росло, обильно удобряя семена неуверенности, которые есть в каждом. Календарные недели, испачканные пометками о предстоящих и прошедших пробах, становились месяцами. В кармане зияла финансовая дыра, грозящаяся стать больше, чем сам карман. Воспоминания о стабильных похоронных буднях все чаще раздражали меня. После очередного отказа мне вдруг показалось, что я не тот, за кого себя выдаю.
А еще через месяц безрезультатных движений, когда ситуация стала напоминать катастрофическую, я. нет, я ничего этакого не сделал. Не запаниковал. Не стал работать дворником. Все так же слал резюме, отмечая даты предстоящих собеседований. Но! Мне вдруг стало плевать. Перестал нервно бубнить «да что ж они не звонят-то, гады», шерстить объявления и бесконечно тревожно ждать. Просто искал работу, вяло, равнодушно, как будто делал одолжение незнакомому. Это состояние пришло, словно время года, без всякого моего участия. Тихая сонная осень текущего трудоустройства воцарилась в моей душе.
Именно в такой кондиции я попал на одно из собеседований в крупной алкогольной компании, что продавала населению миллионы литров легального сорокоградусного дурмана. Сидя напротив главного кадровика в рубашке, но в джинсах, при галстуке, с которого смотрели смеющиеся лондонские автобусы, безработный Антонов всем своим обликом говорил, что он нужен водочникам куда больше, чем они ему. Не спеша рассказав о себе и даже не спросив про зарплату, заметил, что кадровик смотрит на меня с едва заметным любопытством. Было ясно, что я сильно отличался от прочих претендентов на высокий пост пиар-директора крупного алкогольного бренда. В финале беседы водочник вдруг спросил меня:
— Скажите, что сейчас интересует вас большего всего?
Зная правильный ответ (что-то вроде «возможность стать максимально полезным в вашей компании»), я ответил честно:
— Хоккей.
— Какой хоккей? — недоуменно уточнил тот.
— Чемпионат мира. Финны в очень хорошей форме, у нас с ними всегда проблемы, — пояснил я. И кадровик еле заметно улыбнулся.
Уж и не знаю, следил ли мой собеседник за чемпионатом, но вечером того же дня я получил приглашение встретиться с директором по маркетингу компании, который и был моим потенциальным начальником. А это означало, что они заинтересовались.
На встрече с водочным боссом я был все в том же галстуке и джинсах. Дмитрий Сергеевич, энергичный мужчина в строгом деловом костюме, с маленькими старомодными усами под носом, отчего он смахивал на пухлого Гитлера, торопливо предложил мне кофе и присесть. Краем глаза глядя в мое резюме, поинтересовался:
— Какие шансы, как вы считаете?
— У меня?
— У наших на чемпионате. Сделают финнов?
— Сложно сказать. Тут дело в силе духа. Жажда к победе, я так считаю.
— Да, пожалуй. Думаете, у наших больше жажды этой?
— Надеюсь. Скоро увидим, — ответил я, немного удивленный поворотом разговора.
— Ау вас… как с этим дело обстоит? — неожиданно сменил курс водочник.
— Знаете, это довольно абстрактный вопрос, — уклончиво протянул я.
— Да, абстрактный, но очень важный. Знаете, самые важные вопросы в этой жизни — в основном абстрактные. Хотите, честно вам скажу? — доверительно понизил он голос, подавшись вперед. — Из всех кандидатов на место пиарщика, которых я видел, а их немного, с фактической точки зрения — вы самый слабый. Без опыта в отрасли, без громких дипломов.
— А зачем я здесь тогда?
— Из-за хоккея, — предельно серьезно сказал Дмитрий Сергеевич.
— Шутите?
— Нисколько. Продвижение алкоголя — это поле нестандартных решений, ведь куда ни плюнь — все нельзя. А кадровика нашего вы этим хоккеем зацепили. Значит, можете цеплять. Мне не нужен пиарщик, который будет бегать по избитым маршрутам, рядом с толпой таких же, как он. Кроме того, я не сомневаюсь в уровне вашего профессионализма.
— Почему?
— Видел вашу пиар-программу на сайте «Альфа Эксперт». Ну, и навел кое-какие справки. Но. я вам так скажу. Сейчас для вас стать директором по связям с общественностью третьего водочного бренда в стране — это не вопрос профессионализма. Жажда нужна, понимаете?
— Да, понимаю, — кивнул я, смакуя самое необычное собеседование в моей жизни.
— И вот я смотрю на вас и думаю. Сделаем финнов-то?
— Постараемся. — начал было я. Но он оборвал меня:
— Стараться не надо, надо сделать. И это будет тяжело.
— Значит, будет тяжело, — кивнул я.
— Берите документы и ступайте в отдел кадров, Артём. И постарайтесь там быстрее управиться с формальностями. А то ваш рабочий день начался уже три часа назад, — сказал он, вставая и протягивая мне руку.
Буквально через полчаса водочный бизнес накрыл Антонова с головой. Исконный русский напиток, традиционный антидепрессант и участник каждого праздничного стола, надолго стал для меня делом жизни. Я жадно вцепился в работу. И она была не просто добыванием зарплаты. Добиться внушительных результатов под скептические взгляды опытных водочников — это был очередной серьезный вызов, чем-то сродни дуэли.
В первые месяцы нагрузки были нешуточными. Иногда казалось, что все против меня. Громоздкий административный аппарат крупной компании, несговорчивые журналисты, бюджетные битвы в кабинетах учредителей, финансовые проволочки, бесконечные мелкие накладки. Приходя на работу раньше положенного, я с тревогой открывал ежедневник, напоминавший записки сумасшедшего, и просто не знал, за что хвататься.
Положение осложнялось тем, что громкий пост директора по связям с общественностью не подразумевал дирекции. Я был главой направления без единого подчиненного. Владелец компании, солидный степенный дядька с добрыми глазами и непростым нравом, впервые увидев меня, спросил:
— Так вы наш главный пиарщик?
— Единственный, — уточнил я.
— Единственный, а потому главный, — значительно заметил он. И это была официальная позиция.
В какой-то момент я попал в заложники собственных инициатив, утвержденных на самом верху административной лестницы. Времени на личную жизнь, не связанную с водкой, практически не было. Водка стала моей личной жизнью, словно требовательная властная жена, плотно прижавшая законного супруга каблуком. Я быстро приобрел два верных признака настоящего загруженного пиарщика. Хронический дефицит сна, заставляющий отрубаться в любой удобный момент. И однообразная одежда в виде классических костюмов, ведь другую носить было некогда. Заходя в продуктовый магазин за жратвой, первым делом шел в ликеро-водочный отдел, хоть и не собирался ничего покупать. Но посмотреть, как стоит «кормилица» и ее конкуренты, атои поговорить с продавцом под видом покупателя, был просто обязан.
Офисный цейтнот чередовался с плотным графиком командировок. Кое-как победив самые срочные дела к обеду, я уже видел на рабочем столе авиабилеты, принесенные заботливым координатором маркетингового отдела. Вскоре сотрудники аэропорта «Внуково» стали узнавать меня, участливо спрашивая, куда собрался на этот раз. Кухонный холодильник стремительно покрывался сувенирными магнитами, которые я по традиции привозил из разных точек необъятной державы.
Кроме того, эти вояжи сопровождались немалой химической нагрузкой. Если бы я продвигал детское питание, ну, или кефир — это одно. Но водочника, приехавшего говорить о делах, без продукта люди просто не воспринимали. И продукт обязательно проходил дегустацию, благо был весьма достойного качества. Употребление алкоголя, причем исключительно своего производства, было неотъемлемой и тяжелой частью моей работы. В зависимости от обстоятельств я выпивал, пил, чуть прикладывался или крепко принимал на грудь во всех часовых поясах моей Родины. Однажды, когда добирался до далекого Иркутска бизнес-классом, заботливая стюардесса спросила, не желаю ли я чего-нибудь выпить. «Ни за что на свете!» — испуганно пролепетал я, поморщившись.
Особенно горячей порой были новогодние праздники и Масленица. Обеспечивая информационное сопровождение масленичной недели в регионах, я мог бы составить блинный рейтинг основных крупных городов России.
Видел я и другую сторону употребления горячительного, ведь все крупные водочные производители по мере сил старались бороться с самопальной отравой. И мне приходилось регулярно сиживать за богатым столом конференц-зала в центре столицы, обсуждая «меры по борьбе».
Но все эти важные долгие разговоры о катастрофической ситуации и массовых отравлениях не производят должного впечатления. По-настоящему ужаснулся лишь тогда, когда один из наших сибирских дистрибьютеров отвез меня поутру в неприметный городской двор. Между пятиэтажек, чуть сбоку от детской площадки, расположился кургузый кирпичный сарайчик, покрытый облупившейся желтой краской, с узенькой дверцей и маленьким зарешеченным окошечком. Убогая вывескауверяла, что это хозяйственный магазин. Открывался он в девять часов утра. И вполне можно было подумать, что мужчины из окрестных дворов очень хозяйственные люди. Ведь без пятнадцати девять перед входом уже стояла внушительная очередь. Вполне нормально одетые, они терпеливо перетаптывались на морозе в ожидании открытия. Что же собрало их здесь в будний день? Что за хозяйственные нужды? Ответ прост. «Бодрячок». Так называется хвойный экстракт для ванн. К хвойным ванным очередь равнодушна. Не равнодушна она к этиловому спирту, который входит в состав этого копеечного косметического средства. «Хозяйственный» откроется ровно в девять. И через двадцать минут «бодрячка» в нем уже не останется. Пустые пузатые флакончики будут валяться на снегу, прямо рядом с крыльцом. И речи о пьянстве здесь неуместны. Это этиловая наркомания, возведенная в степень низким жизненным уровнем.
Шли годы работы в водочной индустрии. Сменив несколько компаний, будучи мужчиной за тридцать, я нередко вспоминал свое экстремальное ритуальное ремесло. Несмотря на покров времени, отчетливо, до самых мелких нюансов, помнил себя, стоящем по пояс в Стиксе, в хирургической пижаме и в клеенчатом переднике, у секционного стола. Та тяжелая суровая мужская работа, которую знал с ранней юности, все никак не отпускала бывшего санитара Антонова. Хотя мы с ней не были связаны каждодневными узами, она продолжала оставаться яркой частью моей жизни.
Изредка созваниваясь с бывшими коллегами, которые продолжали хоронить в одной из московских клиник, я отчего-то чувствовал себя частью команды, а ведь поводов для этого не было. Как-то раз, выкроив свободную субботу, даже наведался к ним в гости. Добравшись до морга знакомым ностальгическим маршрутом, я зашел во двор патологоанатомического отделения. Надавив на звонок служебного входа, прислушался, готовясь вновь попасть в объятия того Царства мертвых, которое оставило такой глубокий след в моей жизни. Дверь открыл Вовка. Я знал, что это будет именно так. Вовка, и никто другой. И дело не в интуиции. Это мог быть только Вовка, ведь так звали обоих дневных санитаров, работающих в отделении. Бумажкин и Старостин. В ту субботу передо мной стоял Старостин. За те несколько лет, что мы не виделись, он изрядно изменился. Молоденького парня, что старался казаться взрослым серьезным мужиком, сменил взрослый серьезный мужик, который был бы вполне не прочь сойти за парня. Обритая наголо голова, короткая рыжая борода, крепкая массивная мускулатура. И глаза взрослого человека, успевшие повидать немало поворотов своей жизни и жизни тех, кто рядом. Такая знакомая, родная хирургическая пижама была на пару-тройку размеров больше, словно выросла и возмужала вместе с ним.
— Ну, ни хрена себе, кого к нам прибило! — воскликнул он, растягиваясь в улыбке.
— Вовчик, братуха, как же я по тебе скучал, — искренне сказал я, переступая порог Царства мертвых.
Мы двинулись по коридору в глубь отделения. Казалось, оно тоже приветствовало меня, обнимая множеством неизменных деталей. Серая рябь напольной плитки, легкое жужжание люминесцентной лампы, виднеющиеся двери лифтов, неизменно сиплое дребезжание внутреннего телефона, который вдруг зазвонил, будто узнав старого знакомого по голосу.
И запах. Нет, он не противный, как можно подумать. Он странный и ни на что не похожий, смешанный из множества компонентов, словно сложный авторский коктейль. Микс из дешевых одеколонов, гаснущих ароматов дорогих духов кого-то из мертвых, ушедших недавно из дверей траурного зала, медицинских резиновые перчаток, жидкости для мытья полов, дезинфектора для рук, оттенков сигаретного дыма, лабораторных реактивов, нержавеющей стали подъемников и инструментов, старых ветхих простыней, валяющихся где-то в холодильнике… И еще из древесных ноток, доносящихся из кладовой, где стоят недавно сколоченные гробы, пустых пакетов из-под молока, выданного за вредность, чистых хирургических пижам, отдающих казенной прачечной… И аромат кофе, крепко заваренный кем-то из сотрудников. Время настаивало этот букет многие годы, сливая все его части в единое целое. Потеряв свое лицо, они превратились в уникальный запах — запах похорон. Стойкий, но не сильный, скорее деликатный, он встречает и провожает на границе отделения, с какой бы стороны вы в него ни вошли. Намеренно повторить его невозможно, ведь формула слишком сложна.
Усевшись за столом в комнате отдыха санитаров, мы всласть делились друг с другом событиями наших жизней, уже многие годы текущими вдалеке друг от друга. Вовка успел обзавестись семьей, стать многодетным отцом, объездить полмира, построить дом.
— А дерево? С деревом как? — спросил я, разглядывая фотки его детей в ноутбуке. (Когда мы в последний раз виделись, ноутбуков еще не было).
— С каким деревом? — не понял он.
— Дом, ребенок. Для программы минимум тебе нужно дерево посадить.
— Это ты поздно спохватился, — усмехнулся Старостин. — Деревья я еще в школе сажал, на субботнике.
— Ну, тогда у тебя комплект, — согласился я.
— А как большой водочный бизнес? — поинтересовался он, свернув с семейной темы.
— Бизнес у боссов, у меня наемная работа. Да вечно как на вулкане. То слияния, то сокращения, то начальство новое. Это у вас здесь стабильность.
— Да чего у нас-то? Похороны, похороны, похороны. Потом выходной, и опять похороны, похороны… А тебя там карьерный рост.
Мы могли бы говорить еще очень долго, но глухое бряцанье, доносившееся со стороны холодильника, прервало нас.
— Перевозка приехала, — сказал я, словно все эти годы не снимал санитарской пижамы.
— Помнишь еще, — чуть улыбнулся Вовка, поднимаясь. Пришло время прощаться. Выходя из комнаты отдыха, столкнулись с фельдшером и водителем бригады трупоперевозки. Они были мне незнакомы, а ведь раньше я знал в лицо каждого.
— Здорово, чего привезли? — спросил Старостин.
— Двух домашних тебе, принимай, — ответил фельдшер, хлопнув Вовку по плечу.
— Ага, сейчас провожу только…
Обнявшись на прощание, мы пообещали друг другу устроить совместное питие в самое ближайшее время. Потом дверь морга захлопнулась, отделив меня от Царства мертвых, частью которого Тема Антонов был когда-то давно.
По дороге домой, глядя в окно такси, я не видел мелькания улиц. Вместо него всплывали ностальгические картинки, яркие и объемные. Открывала галерею памяти крышка гроба, упавшая мне на голову в один из первых дней работы в клинике. «Так, Темычу крышка», — съязвил тогда Вовка Бумажкин. Потом вспомнились плакальщицы, рвущие волосы у гроба пожилого чеченца, которого я бальзамировал. Кровавая мясорубка секционных будней и врач патологоанатом, говорящий «отчего дед помер — только Бог знает, паспорт, поди, закончился». Венок из живых еловых веток, заказанный кем-то из родни в разгар жаркого лета. Как только я взял его в руки, он тут же осыпался лавиной иголок, явив родне тощие голые ветки, украшенные шелковыми лентами. А еще то утро, когда какой-то бедолага прыгнул под поезд метро, парализовав работу ветки. Застряв из-за этого в клещах транспортного коллапса, я прикидывал, что будет, если не появлюсь на работе в назначенный час. Ритуальная машина встанет, сорвав дюжину похорон. Тогда я впервые остро ощутил всю нематериальную ответственность своего ремесла. А вместе с ней — и свою собственную значимость.
«А что будет, если я не приду на работу сейчас? — спросил себя я. — Не обычный санитар, а важный директор по связям с общественностью, с кабинетом и дорогими визитками. Хватятся меня после обеда, в лучшем случае. Подумают, что на переговорах. Останется несогласованной какая-нибудь статейка о том, как водочные мастера возрождают традиции национального напитка. И не появится в газете. Перестанут покупать водку? Чушь. Мир не заметит моего отсутствия. А ведь вроде занят серьезным делом», — признался я себе, расплачиваясь с таксистом.
«У тебя там карьерный рост», — звучали в моей голове Вовкины слова. «А если смачно плюнуть на деньги, что останется от моего карьерного роста? Опыт и знания. Но. это для меня. А для других, тех, кто вокруг? Каждый день приходя на работу, для чего я это делаю? Вот Старостин хоронит, без него — никак. У него — дело. А у меня — карьерный рост. Рост есть, дела нет. Сплошное делопроизводство».
В тот день я много думал об этом, пытаясь найти хоть какие-то значимые следы бурной деятельности последних лет. Да так и не смог. Решил, что начался кризис среднего возраста, о котором так много слышал. И постарался больше об этом не думать, убеждая себя, что жизнь складывается весьма недурно. Получше, чем у многих. И тому полно подтверждений. Правда, сугубо материальных. Пройдет время, и они обратятся в прах, истлеют, будут утилизированы. А вот вопрос «что я делал все это время?» останется. Останется без ответа.
В следующие полгода я частенько возвращался к этим мыслям. Они то приглушенно ныли где-то на заднем плане, то терзали меня в полный голос, то недовольно ворчали, словно брюзжащая старуха. Кризис среднего возраста все никак не желал сдавать свои позиции. Такя думал тогда. Сейчас я понимаю, что это была первая ступень подготовки. Подготовки к переходу из одного мироощущения в другое.
И... наконец-то время пришло. Когда чувство пустоты существования в очередной раз крепко взяло меня за горло, я не на шутку разозлился. На себя, ведь все это были сугубо мои внутренние разборки. «Хватит плакаться, идиот! Что я сделал, да что останется, — выговаривал себе по дороге домой, временами переходя на еле различимый шепот. — Ты ж ни черта не делаешь, ноешь только. Ты когда рассказываешь чего-нибудь за столом, люди чего говорят, а? Надо это обязательно написать, вот чего. И ты ж вроде хотел попробовать. Напиши книгу, хватит сопли жевать! Ты ж не инвалид. Просто сядь и напиши чего-нибудь. Помнишь, задумки какие были? Ты их когда жене рассказывал, помнишь, как она отреагировала? Вот бы такой фильм снять! Так садись и пиши. Начни хотя бы, вместо того, чтоб в ящик глаза лупить и пиво жрать с друганами. Рукописи не газетенки, они ж не горят. А если книгу не тянешь, вязанием займись, придурок. Хоть свитер будет».
В тот вечер я несмело пообещал себе написать чего-нибудь коротенькое, на пробу. В ближайшее время, буквально на днях. Но дни эти все никак не начинались. Как назло, навалилась работа, да еще переезд на новую съемную квартиру.
Старт был дан внезапно, без подготовки. Как это чаще всего бывает, я опять прозевал судьбоносный момент, иначе бы сфотографировался тогда на память.
Это было поздним субботним вечером, часов около одиннадцати. Накануне перечитал любимую книгу, «Москва — Петушки» Ерофеева. И вновь меня околдовала причудливая поэтика его прозы, что сродни симфонической музыке. Усевшись за компьютер, впустую провел в Интернете около часа, словно собирался с духом. Потом несмело создал на рабочем столе вордовский файл, даже никак не назвав его. Уставившись в пустой лист, вибрировал на волнах ерофеевской прозы и. вдруг. ей-богу, не помню как, начал писать. Писать о том, что видел совсем недавно, никакой фантастики, задумок и сюжетов. «Хотя бы полстранички сделаю. Что получится — то получится».
Спустя несколько минут на мониторе увидел вот что. Ну вот! Вышел я на улицу — ина хрена??? Смотрю в мир Божий — и что вижу? Опять дядя Коля из второго подъезда валяется на весеннем газоне, пьяный до святости. в неестественной позе. Во вполне приличной, но в грязной, до потери цвета, одежде. Глазки у него светлые-светлые. Ближе к Богу стал ли он? Я верю, что стал. И потому верю, что и сам стать хочу.
Это были первые строки в моей жизни, написанные ради искусства, ради того, чтобы хотя бы попытаться создать что-то не для себя. Что-то, что останется. Еще несколько строк, потом еще, еще немного. И вот тогда.
Тогда в обычной московской квартире случилось банальное чудо, таинство и откровение. Дядя Коля ожил, а вместе с ним и его история, которая звучала у меня за спиной, вроде как и без моего вмешательства. Я принялся печатать все быстрее и быстрее, не обращая внимания на ошибки и опечатки, стараясь успеть за фантасмагорией фильма, плывшего в голове яркими сочными кадрами.
Полстранички не получилось. Закончил я ранним утром, написав семь. Перечитал, попутно выгребая мусор и редактируя. Еще через два часа моя первая вещь была готова. Жутковатая, трагичная, довольно сложно написанная. Ее не надо утверждать и согласовывать с начальством, ведь она не попадет в газету. Ей не станут вытирать задницу. Она не хочет никому ничего продавать. Задеть, растрогать, удивить хочет. Продавать — нет.
Перечитав еще раз, я выскочил на балкон, схватил сигарету и закурил. Ощущение было очень странное, ни на что не похожее, незнакомое. С точки зрения физиологии. можно сказать, что я сильно нервничал. «Так-так-так-так, — бубнил я, жадно затягиваясь. — Что-то получилось. Да быстро как, быстро. Интересно, очень интересно! Надо бы показать кому-то. Может, если со стороны глянуть — бредом окажется».
Но первое мое творение, такое вдохновенное и внезапное, немало удивило родных и близких. И удивление это было со знаком плюс. И хотя я все еще не был до конца уверен в своих силах, решил непременно продолжать писать.
Не смея замахнуться на что-то большое по объему, собрался сделать новеллу страниц на пятьдесят. Отправной точкой сюжета стало воспоминание моего друга Ромки Скворцова о том, как он, психолог по образованию, проходил практику в психиатрической клинике. И наблюдал пациента, утверждавшего, что он инопланетный принц, сбежавший на Землю в результате государственного переворота. Сумасшедший был так убедителен, что пластичная психика Скворцова в какой-то момент дрогнула. «Я тогда подумал. А вдруг он и вправду инопланетянин? Ты представляешь, Темыч, первый реальный контакт с пришельцем! И чем закончился! Мы его просто в дурдом упекли — и дело с концом. Пару месяцев меня эта мысль не отпускала», — доверительно признался мне Ромка.
Этот конфликт «псих или инопланетянин?» и лег в основу новеллы.
Закончив в пятницу водочную рабочую неделю, я сел за компьютер. Довольно долго не мог начать, словно интуитивно чувствовал, что нахожусь на пороге чего-то большого, что надолго захватит меня, потеснив офисные будни. А когда начал, писал запоем все выходные, с короткими перерывами на сон и жратву.
Спустя месяц напряженной работы вдруг снова понял, что небольшая история развивается внутри меня словно сама по себе, превращаясь в огромный, сложный полифоничный роман с множеством действующих лиц и яркими сюжетными поворотами. Герои словно жили своей жизнью, позволяя мне записывать происходящее. Забыв про прежние планы, я шел по тропе своего творчества и сам не знал, куда же она приведет.
И все! Работа в водочной компании больше не была главным делом жизни. Не была она и второстепенным, незаметно переместившись на третий план, словно вышедшая в тираж актриса, перебивающаяся эпизодическими ролями. При этом я не уставал искренне благодарить алкогольную индустрию за то, что исправно кормит начинающего писателя.
Спустя восемь с половиной месяцев я закончил свою первую книгу. Она называлась «Убить психа. Катастрофа», была написана в пять линий и уместилась в 1 680 000 печатных знаков. Или 940 книжных страниц.
Редактируя ее, временами не верил, что вся эта невероятная огромная история вышла из-под моего пера. Казалось, у меня был таинственный потусторонний соавтор. Иногда я даже живо представлял его. в виде золоченой блохи, укрывшейся за правым ухом с крошечной раритетной печатной машинкой «Ундервуд». Лишь стоило сесть за писанину, она прикуривала папиросу, вставленную в длинный мундштук, хватала машинку и принималась бойко строчить сразу всеми лапками, изредка стряхивая пепел мне на плечо.
Как всякий автор, я страстно мечтал об издании своего труда. Но несмотря на восторженные отклики узкого круга читателей (среди которых была и пара литературных критиков), прекрасно понимал, что у дебютанта нет шансов с такой огромной и довольно сложной книгой. Суровые реалии литературного рынка холодно диктовали свои условия.
И я безропотно принял их. В тот же день, когда редактура первого романа была закончена, писатель Ульянов уже начал писать следующую книгу.
Сохранить уникальный авторский язык, сделав настоящую русскую литературу в рамках динамичного сюжета и ограниченного объема, — вот что стало моей задачей на ближайшие месяцы. Очередной серьезный вызов, сродни экзамену.
Когда я писал «Убить психа.», то не был скован целью непременно выпустить книгу в свет. Это был ученический роман. Чистая, бескрайняя свобода творчества, не знающая рыночных оков. Со второй все было иначе.
Я начал работу с создания детального плана, который то и дело правил по ходу развития истории. И когда золоченая блоха вдруг ударялась в излишние импровизации, решительно осаживал ее. Вторая книга должна быть издана во что бы то ни стало!
Спустя полгода мистический роман «Ладонь для слепца» был готов. Шли недели, а я все никак не решался начать поиски издателя. Боялся стать коллекционером отказов, которые превратят меня в одного из многих авторов, существующих исключительно на просторах Сети. Наконец, собравшись с духом, набрал в поисковике словосочетание «литературный агент». И приготовился к долгим мытарствам, полным нервных надежд и разочарований.
Через месяц с небольшим мой агент Ирина Горюнова, забравшая синопсис и текст книги, позвонила мне. Взяв трубку без особой надежды (ведь издательства очень долго рассматривают рукописи новичков), я услышал нежданное «ну, поздравляю!». Да, это был контракт. Контракт с одним из крупнейших издательств страны.
Неслыханная лучезарная эйфория не отпускала меня больше часа. Двигаясь по проспекту Мира в сторону дома, я блаженно улыбался, бормоча себе под нос что-то благостное и толком не замечая прохожих. Хорошо еще, что не пускал слюни. Хотя... может и пускал, точно не знаю.
Итак, я стал профессиональным писателем. Талантливым, перспективным — с этим можно спорить. Но бесспорно было одно — я профи. Это событие возвело мою страсть к творчеству в степень, заставив писать с утроенной энергией. Помню, как чертовски жалел времени, потраченного на офисную жизнь. Да и казенные тексты пресс-релизов и статей давались труднее, чем раньше. Хотя, казалось бы, чего мне стоило, после двух-то романов.
Видимо, посмотрев на ситуацию сверху, Высшие Силы решили избавить начинающего писателя от каждодневной рутины. В один из рядовых рабочих дней я, как и многие другие сотрудники компании, получил письмо от руководства. В нем говорилось о сокращении штата. Через две недели нужно было освободить кабинет, получив три зарплаты и благодарность за хорошую работу. Наверное, я был единственным человеком в офисе, кто с радостью принял эту новость. Небольшие финансовые запасы плюс компенсация за сокращение сулили несколько месяцев напряженного творчества. И это был лакомый кусок, который вот-вот станет моим. Помню, подписывая соглашение сторон о прекращении сотрудничества, напевал что-то озорное. Директор по персоналу смотрела на меня с явным удивлением.
Строго рассчитав наличность, я принялся за новую книгу, которая жгла руки, просясь на электронные страницы. К тому же вскоре на книжных полках страны появился дебютный роман некоего Артемия Ульянова. Впервые взяв книгу в руки в огромном магазине на Новом Арбате, я ощутил себя членом элитного клуба профессиональных творцов, в который так страстно хотел попасть. Кое-какие газеты даже сделали интервью с новичком, отчего кассирши ближайшего магазина брали у меня автографы. Мое самолюбие довольно мурлыкало, что придавало целеустремленности.
Итак, начав писать третий роман, ян не подозревал, какие невероятные и отчасти мистические события последуют за ним. Тут надо вкратце объяснить.
«Живой среди мертвых» — вот как он назывался. И конечно же, рассказывал о том времени в моей жизни, когда я работал санитаром в морге. Но реальные воспоминания о тех днях были лишь частью истории, в которой отражалась другая — невероятная, фантасмагорическая и притягательная. Вкратце суть сюжета такова. Дневной санитар вынужден работать за себя и за уволившихся ночных. А значит, проведет семь суток в морге, неся тяжелую недельную вахту. И книга, соответственно, разбита на главы:
«Сутки первые. День», «Сутки первые. Ночь». И так далее, до утра понедельника.
В дневных главах — пиршество смачного реализма, полного ярких выпуклых историй и персонажей. А вот в ночных. В первую же ночь к главному герою, которого я писал с себя, является бог Аид. Самый что ни на есть настоящий бог мертвых, который решил навестить одно из отражений своего Царства, то есть городской морг. С трудом сохранив рассудок, несчастный малый в хирургической пижаме становится участником невообразимых событий, полных потрясающих открытий и опасных приключений. Они стартуют каждый вечер, лишь только он остается один в отделении. Эти семь ночей меняют его навсегда. Он больше не обычный санитар. Он Харон, накоротке знакомый с Аидом. С тем, кто открыл ему другой мир, в котором людская цивилизация — лишь одна из граней сложнейшего устройства. Все, большего не скажу, чтобы не портить впечатление. Вдруг соберетесь прочитать.
Вынырнув из очередного творческого запоя уставшим, счастливым и опустошенным, я вдруг обнаружил свой финансовый фонд крайне изношенным. Ее Величество Бытовуха грозилась скорой нуждой, а значит, беспечным писательским денькам пришел конец. Нужно было срочно искать хлеб насущный на просторах московских офисных площадей. Но возвращаться туда не то чтобы не хотелось. Одна эта мысль рождала во мне чувство, полное безнадежной тошнотворной тоски, которая пропитывала меня целиком.
Оставшаяся легковесная сумма таяла быстрее, чем я ожидал. Вопрос с деньгами нужно было срочно решать. Возможности существовать, как зажиточный бомж, не было. Повести себя так по отношению к маме и любимой жене, которые так поддерживали меня с первых строк новой писательской жизни, я не мог. Поначалу попытался найти компромисс, выбрав дауншифтинг. Но работа экспедитора была не менее трудоемкая, чем пиарщика, а платили совсем не так же. Заняв немного у друзей семьи, я судорожно пытался избежать офисного варианта еще пару-тройку недель. И лишь потом, окончательно припертый к стенке, бросился просматривать вакансии.
Выслав кое-куда резюме, стал ждать. С тяжелым сердцем сходил на собеседование, стараясь казаться энергичным оптимистом. Время шло, а я все еще оставался простым московским безработным, в 35 лет считающим каждую копейку. В то время я познакомился с самыми неприхотливыми сортами пива, которые мог позволить себе не часто. Вскоре настал момент, который можно было назвать критическим. И вот тогда. случилось это.
Мне, как и герою моего романа, явился Аид. Конечно же, в переносном смысле, но при этом не менее очевидно. Было это так.
Я гостил у матушки, что живет на другом конце улицы. Плотно отобедав, плюхнулся на диван перед телевизором, мрачно обдумывая свое невеселое положение. «Высшие Силы, ну где же вы?! — думал я, слепо листая телеканалы. — Уже давно пора вмешаться.» И тут же зазвонил телефон. Глянув на дисплей, увидел, что это Вовка Старостин. Звонил он прямо из Царства мертвых, воспетого мною в книге. То есть с работы. Мы не созванивались с ним много месяцев. «Очень интересно.» — пробубнил я, снимая трубку. В те секунды влажное дыхание Стикса коснулось меня едва различимо.
— Темыч, привет! — услышал я голос, знакомый с юности.
— Привет, дружище. Как жизнь?
— Да по-всякому бывает. Чем занят?
— Ну, если в данный момент — лежу на диване.
— А в целом? — пояснил Вовка.
— Работу ищу. В общем, на диване лежу да резюме рассылаю, — честно признался я.
— И как?
— Пока свободен как птица. — И добавил: — Как очень бедная голодная птица.
— Ну, ничего, это временно, — ободрительно сказал Вовка. — У меня к тебе вот какое дело. У тебя случайно нет на примете человека — к нам, дневным? Только надежный нужен, чтоб без сюрпризов.
Когда Старостин произнес это, Аид уже сидел на краю дивана и благосклонно взирал на меня. В тунике и сандалиях, похожий на бывалого хиппи, он будто говорил: «Читал, читал. писанину твою. Что ж, достойно. Уважил. Харон, значит? Писатель русский. И, как положено, без ломаного гроша, да в долгах. Ладно, подсоблю, мне не сложно. В качестве ответного жеста, так сказать.»
Вскочив с дивана, я выпалил в трубку:
— Да, есть такой человек. Темычем зовут. Парень надежный, с опытом, я его хорошо знаю.
В ответ Вовка заржал. Договорились, что приеду завтра, в 11 утра, когда основная выдача будет позади.
Сунул сотовый в карман, перевел дыхание.
— Ну, ни хрена себе поворотец. — протянул я. — Вот так Аид! Это же просто черт знает что за фокус! Дневным, спустя семнадцать лет! Только закончив роман. Таких случайностей не бывает, исключено. Мистика, мать ее. Прям наяву. Обидно будет, если сплю, — улыбнулся себе. Колючий груз неуверенности в завтрашнем дне свалился с плеч.
В дверь вошла мама. Увидев мое растерянное, но довольное лицо, спросила:
— Что случилось-то?
— Я, мам, работу нашел.
— Да ты что! — обрадованно воскликнула она. — И откуда звонили? Кто?
— Аид звонил. Из Царства мертвых. — серьезно ответил я.
— Кто? — недоверчиво переспросила она.
— Аид, мам, бог мертвых. Харон ему нужен. Сказал, что я подойду.

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону:
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации:"То, что вы держите сейчас в руках, - продолжение популярной книги "Записки санитара морга". Артемий Ульянов предоставляет уникальную возможность заглянуть в ежедневный рабочий процесс одной из самых экстремальных профессий в мире! Увидеть и понять, что скрывают за собой стены патологоанатомических отделений.
    Главный герой книги (читай - сам автор) спустя многие годы вновь становится похоронным санитаром, оставив престижную офисную работу. Вы поймете почему и обязательно проникнитесь этой невероятно притягательной атмосферой! В связи с этим издательство опасается, что, прочитав эту книгу, вы, по примеру главного героя, также захотите променять удобное рабочее место и привычный компьютер на кафельную плитку морга!"

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги