вторник, 15 апреля 2014 г.

Страндберг М. Круг

1
Она ждет ответа, но Элиас не знает, что сказать. Ни один ответ ее не устроит. Вместо ответа он внимательно рассматривает свои руки, такие бледные, что в резком свете ламп сквозь кожу просвечивает каждая вена.
— Элиас!
Как она может работать в этом забитом папками безликом кабинете с чахлыми цветами в горшках и видом на школьную парковку? Неужели ее устраивает собственная жизнь?
— Ты можешь объяснить, что происходит? — спрашивает она.
Элиас поднимает глаза на директора. Впрочем, ничего удивительного. Такие, как она, прекрасно чувствуют себя в любой обстановке. Они все делают как надо, как положено, и никогда в себе не сомневаются. Правило номер один: подстраивайся и следуй инструкциям. Директор гимназии Адриана Лопес живет в мире, построенном на этой философии.
— Меня очень тревожит сложившаяся ситуация, — говорит директор, но Элиас видит, что на самом деле она злится, злится оттого, что он никак не может взять себя в руки. — Прошло всего три недели с начала семестра, а ты уже пропустил пятьдесят процентов занятий. Я говорю об этом сейчас, пока ситуация еще не стала безнадежной.
Элиас думает о Линнее. Обычно это помогает, но сейчас на ум приходит только то, как они кричали друг на друга прошлой ночью. Линнея плакала. Вспоминать об этом больно. И утешить ее он не мог, поскольку сам был причиной ее слез. Наверняка она его сейчас ненавидит.
Только рядом с Линнеей он способен противостоять мраку. Тому мраку, который заставляет его то хвататься за бритву, в тщетной надежде убежать от бессилия и страха, то затягиваться «травкой», чтобы забыться. Но вчера он поддался слабости, и Линнея, конечно, заметила это. И теперь наверняка ненавидит его.
— В гимназии все по-другому, — продолжает королевским тоном директриса. — Да, у вас больше свободы, но эта свобода предполагает ответственность. Никто с вами нянчиться не будет. Ты и только ты решаешь, как будет выглядеть твоя дальнейшая жизнь. Здесь ты закладываешь ее фундамент. Обеспечиваешь себе будущее. Неужели ты хочешь поставить свое будущее под угрозу?
Элиас чуть не прыснул. Неужели она верит во всю эту фигню? Она не воспринимает его как личность, он для нее «ученик, который оступился». Но причина всех его проблем — «переходный возраст» и «гормоны». Помочь тут могут исключительно «строгие правила» и «четко установленные границы дозволенного».
— В университет можно поступить по результатам вступительных экзаменов.
Зря он это сказал. Рот директрисы превращается в узкую полоску.
— Подготовка к вступительным экзаменам тоже требует учебной дисциплины.
Элиас вздыхает. Беседа чересчур затянулась.
— Я знаю, — говорит он, избегая взгляда директрисы. — Я вообще-то не хочу косячить. Я думал, начну новую жизнь… но учиться в гимназии трудно… Я сильно отстал от всех. Но я справлюсь.
В глазах директрисы удивление. Потом по ее лицу растекается улыбка, первая улыбка за все время их разговора. Элиас сказал именно то, что ей хотелось услышать.
— Хорошо, — говорит она. — Вот увидишь, как только ты возьмешься за ум, результат не заставит себя ждать.
Она наклоняется к Элиасу, снимает волосинку с его черного свитера, крутит ее между пальцев и смотрит, как она поблескивает в лучах солнца, льющегося в комнату через окно: у корня, там, где натуральный цвет отрос на сантиметр, волос немного светлее. Адриана Лопес восторженно пялится на него, и у Элиаса возникает странное чувство, что вот сейчас директриса положит волосинку в рот и начнет жевать.
Адриана Лопес замечает его взгляд и осторожно кладет волос в корзину для мусора.
— Извини, я немного педант по натуре, — говорит она.
Не найдя что сказать, Элиас улыбается неопределенной улыбкой.
— Ну, я думаю, на этом мы сегодня закончим, — говорит директор.
Элиас поднимается и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается неплотно. Обернувшись, чтобы закрыть ее, он видит в глубине комнаты силуэт директрисы. Она стоит, наклонившись над мусорной корзиной, и выуживает из нее что-то своими длинными тонкими пальцами. Это что-то она опускает в маленький конверт, который затем запечатывает.
Элиас застывает на месте, не зная что и думать. После всего случившегося с ним за последние дни он перестал доверять своим чувствам. Если бы все это не было так невероятно, он мог бы поклясться, что директриса спрятала в конверт волос, который только что сняла с его свитера.
Тут Адриана Лопес подняла глаза. Ее взгляд обжег Элиаса холодом, но губы раздвинулись в улыбке.
— Что-то еще? — спросила она.
— Нет, — промямлил Элиас и захлопнул дверь.
Услышав щелчок замка, он почувствовал неимоверное облегчение, как будто избежал смертельной опасности.
В школе тихо и непривычно безлюдно. Всего полчаса назад, когда он заходил в кабинет директора, в школьных коридорах кипела жизнь.
Грохоча ботинками по ступенькам спиральной лестницы, Элиас спускается вниз, одновременно набирая номер Линнеи. Он успевает добежать до первого этажа и распахнуть дверь в вестибюль, когда она наконец берет трубку.
— Алло, — говорит Линнея.
— Это я, — говорит он.
От волнения у него начинает щемить сердце.
— Да, это ты, — помедлив, отвечает Линнея. Она всегда так отвечает.
Элиасу становится немного легче.
— Прости, — говорит он. — Прости меня, пожалуйста, за вчерашнее.
Вообще-то он хотел извиниться еще утром, как только увидел Линнею, но не нашел подходящего случая. Линнея сторонилась его целый день, а перед последним уроком исчезла.
— Вот как, — только и ответила она.
В ее голосе не слышно злости или огорчения, он звучит бесцветно и безнадежно — как будто она сдалась, опустила руки, и это пугает Элиаса, как ничто другое.
— Это, в общем… Я не начинал опять. И не собираюсь начинать. Так… Всего один раз затянулся…
— Ты уже говорил это вчера.
— Мне показалось, ты не поверила.
Элиас уже прошел мимо школьных шкафов, мимо вкрученного в пол деревянного стола со скамейками, мимо доски объявлений, а Линнея все молчала. Вдруг Элиасу показалось, будто он слышит какой-то посторонний звук. Шаги, но не его собственные.
Он обернулся — никого.
— Ты обещал, что завяжешь, — опять заговорила Линнея.
— Я знаю. Прости. Я знаю, что предал тебя…
— Нет, — перебила его Линнея. — Ты себя, дурак, предал! Ты должен сделать это не для меня, а для себя. Иначе ты никогда…
— Знаю, знаю, — говорит он. — Знаю я все это.
Элиас подходит к своему шкафчику, отпирает его, кладет несколько книг в черную холщовую сумку, захлопывает железную дверцу. До него опять доносится — и тут же смолкает — эхо чужих шагов. Элиас оборачивается. Никого. Совсем никого. И все равно ему кажется, что за ним следят.
— Почему ты это сделал?
Она и вчера задавала этот вопрос, несколько раз подряд. Но он не сказал ей правды. Правда слишком ужасна. Слишком похожа на бред. Это чересчур даже для такого психа, как он.
— Я же сказал, мне было страшно, — говорит он, стараясь не раздражаться — ни к чему снова затевать ссору.
— Нет, дело не только в этом.
Элиас колеблется.
— О'кей, — говорит он тихо. — Я расскажу. Встретимся вечером?
— Ладно.
— Я смоюсь из дома, как только родители заснут. Линнея…
— Да?
— Ты меня ненавидишь?
— Я ненавижу, когда ты задаешь идиотские вопросы, — фыркает Линнея в ответ.
Вот теперь она опять стала прежней Линнеей.
Разговор окончен, Элиас стоит посреди коридора и улыбается. Все хорошо. В сердце Линнеи нет ненависти к нему, значит, все хорошо. Она его сестра, только что не кровная. Она будет рядом с ним.
Вдруг лампы гаснут, и становится темно. Элиас замирает. В конце коридора брезжит слабый свет. Где-то рядом хлопает дверь. И наступает тишина.
Не бойся, уговаривает себя Элиас.
Он начинает двигаться к выходу, стараясь шагать спокойно и не поддаваться панике. Сворачивает за угол очередного ряда шкафов.
Там кто-то есть.
Вахтер. Элиас встречался с ним всего пару раз, но не перепутал бы ни с кем. Холодные голубые глаза этого мужчины, кажется, видели Элиаса насквозь.
Низко опустив голову, Элиас проскользнул мимо, чувствуя, как взгляд вахтера жжет ему затылок. Сердце выскакивало из груди, дыхание перехватывало, Элиас боялся, что его вот-вот вырвет. Он ускорил шаг.
В последние полгода жизнь Элиаса начала меняться к лучшему. В молодежную консультацию взяли нового психолога — в отличие от старого, этот Элиасу понравился, и они вроде нашли общий язык. Но главное, у него была Линнея. Она поддерживала в нем жизнь и стремление освободиться от удушающего и в то же время привычного ему мрака.
Почему же именно теперь, когда он наконец стал более или менее хорошо спать по ночам и даже научился чувствовать радость, с ним произошло это?
Три дня назад его отражение в зеркале вдруг вытянулось, исказилось до неузнаваемости. И он понял, что сходит с ума. Начинает слышать голоса и страдать галлюцинациями. Он чуть не обделался от страха.
Три дня он запрещал себе думать про наркоту и бритву. Не смотрелся в зеркало. А потом случайно увидел свое отражение в витрине, и оно опять поплыло, будто было сделано из воды. Тогда он позвонил Юнте.
Ты сходишь сума.
Чужой шепот в его голове. Элиас оглядывается по сторонам и понимает, что поднялся наверх по винтовой лестнице к кабинету директрисы. Зачем он здесь?
Лампы вспыхивают и гаснут. Дверь, ведущая на лестницу, медленно захлопывается. Но он успевает услышать шарканье ног, поднимающихся вверх по ступеням.
Прячься.
Элиас бежит вдоль гулкого коридора. За каждым рядом шкафов ему мерещится опасность. Он заворачивает за угол и слышит сзади звук открывающейся двери. Шаги приближаются медленно, но неумолимо.
Вот большая каменная лестница, главная лестница школы.
Беги туда!
Ноги Элиаса подчиняются приказу, перескакивают через две ступеньки. Добежав до самого верха, он мчится дальше — через маленький коридор, туда, где запертая дверь ведет на школьный чердак. Это тупик, где почти никто никогда не бывает. Здесь расположены туалеты, которыми никто не пользуется. Они с Линнеей обычно встречаются здесь.
Шаги приближаются.
Прячься.
Элиас быстро заскакивает в туалет. Осторожно притворяет за собой дверь и, стараясь дышать как можно тише, прислушивается. Ни звука, только где-то вдалеке, взревев, умчался прочь мотоцикл.
Элиас прижимается ухом к двери.
Он ничего не слышит, но знает: там кто-то стоит. По другую сторону двери.
Элиас.
Шепот стал громче, но Элиас не сомневается: это галлюцинация.
Вот я и сошел с ума, думает он, и тотчас слышит голос:
«Да. Ты сошел сума».
Он смотрит в окно, на блекло-голубое небо. Потом переводит взгляд на стены, покрытые белым блестящим кафелем. Холодно. Одиночество переполняет его.
Обернись.
Против своей воли Элиас медленно оборачивается, как будто собственное тело уже не принадлежит ему. Чужой голос управляет им, как марионеткой из плоти и крови.
Он стоит напротив ряда раковин, над которыми висит зеркало. Видит в зеркале свое бледное лицо, хочет зажмуриться, но у него не получается.
Разбей зеркало.
Тело Элиаса подчиняется. Рука судорожно вцепляется в ручки холщовой сумки и делает широкий замах.
Звук разбитого зеркала эхом отдается от кафельных стен. Большие куски, откалываясь, падают в раковину и со звоном разбиваются на мелкие.
«Кто-то должен был это услышать, — думает Элиас. — Пожалуйста, пусть кто-нибудь меня услышит».
Но никто не приходит. Элиас остается один на один с чужим голосом.
Тело Элиаса подходит к раковине, поднимает самый большой осколок. Элиас знает, что сейчас случится. Ему страшно, кружится голова.
Ты потерял себя. Исправить это уже невозможно.
Он медленно отступает назад, в одну из открытых туалетных кабинок.
Скоро все закончится. Скоро ты перестанешь бояться.
Голос звучит сейчас почти дружески.
Элиас запирается изнутри и садится на унитаз. Он открывает рот, старается закричать. Рука все сильнее сжимает осколок, острые края режут ладонь.
Боли нет.
Он не чувствует боли. Он видит, как из ладони стекает кровь, капая на кафельный пол, но ничего не чувствует. Тело одеревенело. Остались только мысли. И голос.
Твоя жизнь трудна и легче не станет. Закончи ее сейчас, Элиас. И избежишь страданий. Предательства. Лучше не будет. Жизнь — это всего лишь унизительная борьба. Только мертвые счастливы.
Элиас не пытается сопротивляться, когда осколок разрезает рукав длинной футболки, обнажая покрытую шрамами кожу.
«Мама. Папа, — думает он. — Ничего, они переживут. У них есть их вера. Они думают, что мы встретимся опять — там, на небесах».
«Я люблю вас», — думает он, пока острый осколок делает на коже первый надрез.
Он надеется, что Линнея поймет: это был не его выбор. Все остальные скажут, что он покончил жизнь самоубийством, ну и пусть говорят. Лишь бы она ему верила.
Он режет глубоко и решительно. Не так, как раньше.
Скоро все закончится, Элиас. Еще чуть-чуть — и все. Так будет лучше. Ты достаточно настрадался.
Кровь толчками льется из его руки. Он видит это, но не чувствует ничего, только перед глазами танцуют черные точки. Они танцуют, расплываются, сливаются друг с другом, и скоро весь мир станет черным. Последний звук, который он слышит, это шаги в коридоре. Тот, что там, снаружи, теперь не крадется и не прячется. В этом уже нет необходимости.
Элиас пытается думать о Линнее. Когда он был маленький, он надеялся, что кошмар не приснится, если ему, засыпая, удастся думать о хорошем.
Прости меня.
Он не знает, кто произнес эти слова — голос или он сам.
И тут пришла боль.
2
Она приходит в себя и обнаруживает, что лежит, скорчившись, в том же углу, куда они бросили ее.
В подвале кромешная темнота. Все тело ноет.
Она садится, поджимает под себя ноги и обхватывает колени руками. Правое ухо ничего не слышит, глаз болит, затек гноем и запекшейся кровью.
Снаружи эхом раздаются шаги, открывается тяжелая дверь. Подвал освещается светом факела, она видит свои израненные, скованные толстой цепью ноги и отводит глаза. Повинуясь взгляду того, кто держит факел, двое стражников поднимают ее с пола и связывают за спиной руки. Рукам больно, но она старается не подавать виду.
Человек с факелом приближается к ней, ухмыляясь. У него нет зубов, изо рта пахнет гнилым мясом. Жар пламени обжигает ей кожу, когда он приближает факел к ее лицу.
— Сегодня ты умрешь, сука, — говорит он, касаясь свободной рукой ее лица и опускаясь ниже, к груди.
Ненависть придает ей сил.
— Будь ты проклят! — шипит она. — Пусть твой член сгниет и отсохнет! Мой господин Сатана заберет тебя со смертного ложа, и демоны будут мучить тебя бесконечно.
Человек отдергивает руку, будто обжегшись.
— Спаси и сохрани, — бормочет один из стражников.
Их ужас доставляет ей удовольствие.
Кто-то натягивает ей на голову мешок, и ее тащат по лабиринтам коридоров. Ворота на скрипучих петлях открываются.
Ее выводят на улицу. Свежий запах утра и росы. Она готовится услышать крики разъяренной толпы, но слышит только щебет птиц. Красный рассвет проглядывает сквозь рыхлую ткань мешка. На южной стороне кукует кукушка. Кукушка на юге — к смерти.
Ею овладевает звериная жажда жизни. Она должна бежать. Немедленно.
Она бежит вслепую. Железные оковы бьются о щиколотки. Никто не останавливает ее — все знают, что это не требуется. Ей не убежать далеко, и вскоре она бессильно падает на влажную землю. Охранники смеются и что-то кричат.
— Во как торопится! Видно, Сатана ее заждался, — слышит она беззубого.
Чьи-то сильные руки берут ее под мышки, хватают за ноги, раскачивают и бросают. Через мгновение свободного полета она приземляется на что-то твердое. Перехватывает дыхание. Фыркает лошадь, мир начинает слегка покачиваться. Судя по всему, она лежит в какой-то повозке.
— Есть тут кто? — шепчет она.
Никто не отвечает.
«Ну и ладно, — думает она. — Перед лицом смерти мы все одиноки».

Мину просыпается оттого, что дрожит. Она замерзла, будто спала с открытым окном всю ночь. Ей тяжело дышать, кажется, что-то большое и тяжелое лежит на ее груди.
Она натягивает одеяло до подбородка и поджимает под себя ноги. Ей и раньше снились кошмары, но никогда не бывало так плохо, как сейчас. Никогда она не испытывала такого облегчения от вида своей, хорошо знакомой комнаты с обоями в желто-белую полоску.
Спустя некоторое время дышать становится легче, ноги и руки согреваются.
Она бросает взгляд на мобильник. Скоро семь. Пора вставать.
Мину встает с постели и открывает гардероб. Как бы ей хотелось, чтобы у нее был собственный, легко узнаваемый стиль вместо всех этих безликих джинсов, маек и кофт на каждый день. Она снимает с вешалки голубой свитер, и ей становится противно. Почему она такая бесцветная? Даже прически никогда не меняла. Вообще никогда. Интересно, что сказали бы ребята, появись она в один прекрасный день в чем-то необычном? Школьные неформалы, стилем которых она втайне восхищается, наверно, просто подумали бы, что она им подражает.
К тому же она терпеть не может покупать одежду, чувствует себя в модном бутике, как неграмотный в книжном магазине. Глядя на других, она понимает, что плохо, а что хорошо, идет одежда человеку или нет, а когда сама листает каталог или заходит в магазин, то всегда выбирает одно и то же. Черное. Темно-синее. Длинные свитера. Классические джинсы. Не очень глубокие вырезы. Никаких принтов. Одежда — это язык, который она понимает, но сама на нем не говорит.
Мину берет одежду и выходит в коридор. Дверь в спальню родителей закрыта, в ванной комнате на раковине лежит мокрая папина бритва. Наверное, уже ушел на работу, думает Мину. Мамино полотенце влажное, она, наверное, тоже встала, хотя у нее сегодня выходной.
Мину кладет одежду на стул, залезает в ванную, задергивает занавеску. Принюхивается. И чувствует запах дыма, идущий от ее длинных черных волос.
Ей приходится дважды намыливать голову шампунем, прежде чем этот необъяснимый запах вымывается из волос. Затем она накручивает на голову тюрбан из полотенца и чистит зубы. Ее взгляд останавливается на старой карте Энгельсфорса, висящей в рамке рядом с зеркалом. В прошлом году она надеялась, что родители отправят ее к тете Бахар в Стокгольм — учиться в гимназии. Ненавистная карта Энгельсфорса каждое утро напоминает ей о том, что переезд не состоялся и она все еще торчит в этой дыре.
Энгельсфорс. Красивое название, никудышный городишко. Глухомань, затерянная среди дремучих лесов, в которых то и дело без вести пропадают люди. 13 000 жителей, 11,8 процента безработных. Завод закрыли двадцать пять лет назад. В центре города пустуют помещения, выживают только пиццерии.
Главная дорога и железнодорожные пути делят город на две части. В восточной части находится озеро Дамшён, заправки, мастерские, закрытый завод и наводящие тоску многоквартирные дома. На западе расположен центр города, церковь, дом священника, таунхаусы, старое, давно заброшенное поместье и «виллы», стоящие на берегу идиллического канала.
Именно в этой части города, в светло-сером двухэтажном коттедже живет семья Фальк Карими. На стенах их дома — дорогие обои, практически вся мебель доставлена из дизайнерских бутиков Стокгольма.
Мама сидит у кухонного стола, когда Мину спускается вниз. Утренние газеты, которые обычно просматривает папа, лежат на столе аккуратной стопкой. Мама читает медицинский журнал, а перед ней стоит ее обычный завтрак — чашка дымящегося черного кофе.
Мину наливает в пиалу клубничного йогурта и садится напротив.
— И это весь твой завтрак? — спрашивает мама.
— Кто бы говорил, — отвечает Мину, но мама только улыбается в ответ.
— Йогурт, каша, бутерброд, йогурт, каша, бутерброд. Не надоело?
— А кофе пить не надоело?
— Когда-нибудь ты меня поймешь, — улыбается мама. И вдруг становится серьезной. — Ты плохо спала?
— Я видела ночью кошмар, — отвечает Мину.
Она рассказывает о своем сне и о том, как чувствовала себя, когда проснулась. Мама протягивает руку и щупает ее лоб. Мину отстраняется.
— Я не больна. Меня не знобило, температуры нет.
Мину знает, как быстро мама входит в роль врача. Ее голос становится другим: серьезным, профессиональным. Мимика и жесты делаются чужими. Такое случалось, даже когда Мину была маленькая. Папа ухаживал за ней, баловал конфетами и покупал комиксы, когда она болела. Мама вела себя как врач, ведущий прием пациентов.
Тогда это огорчало Мину. Повзрослев, она поняла, что все дело в защитной реакции — мама выходила из роли мамы и играла роль профессионала. Наверно, боялась, что родительское беспокойство, усиленное ее медицинскими знаниями, может выйти из-под контроля, стать неуправляемым.
— У тебя повышался пульс?
— Да. Но потом все прошло.
— Было тяжело дышать?
Мину кивает.
— Возможно, это был приступ панического страха.
— У меня не было никакого приступа панического страха.
— В этом нет ничего странного, Мину. Ты только что поступила в гимназию, в твоей жизни произошли серьезные изменения.
— Это не приступ панического страха. Это было связано с моим сном.
Звучит, конечно, странно, но ведь так оно и есть.
— Подавлять чувства опасно для здоровья, — говорит мама. — Рано или поздно они вырываются наружу. И чем глубже ты их пыталась загнать, тем сильнее будет выплеск.
— Ты переквалифицировалась из хирургов в психологи? — иронизирует Мину.
— Между прочим, когда-то я даже думала стать психиатром, — обиженно отвечает мать. Потом ее взгляд смягчается. — Я знаю, что подаю тебе не самый хороший пример.
— Перестань, мам!
— Нет, не перестану. Я всегда была типичной отличницей. И не хочу проецировать это на тебя.
— А ты и не проецируешь, — бормочет Мину.
— Скажи, если этот кошмар повторится. Обещаешь?
Мину кивает. Пусть мама иногда бывает чересчур назойливой, но Мину приятно, что мать за нее беспокоится. И что они, как правило, хорошо понимают друг друга.
О господи, какая тоска, думает Мину и глотает последнюю ложку йогурта. Мой лучший друг — моя мама.
* * *
Ванесса просыпается от запаха гари, который щекочет нос.
Она сбрасывает одеяло, подбегает к двери и распахивает ее.
В гостиной все тихо. Языки огня не лижут занавески. Из кухни не вырывается черное ядовитое облако дыма. На журнальном столике лежит коробка от пиццы и стоит несколько пивных бутылок. Овчарка Фрассе нежится в лучах солнца. Мама, Никке и младший брат Ванессы Мелвин уже сидят на кухне и завтракают. Обычное утро в доме 17 А — улица Тёрнрусвэген, пятый этаж, первая дверь направо от лифта.
Ванесса трясет головой и понимает: запах исходит от нее самой. Гарью пахнут ее волосы. Как в тот день, когда она, маленькая, ходила на Ульсоновский холм, смотреть, как разжигают костры в честь прихода весны.
Она проходит через гостиную в кухню, где Мелвин играет, как будто две ложки танцуют друг с другом на столе. Иногда он бывает ужасно милый. Даже не верится, что он на пятьдесят процентов состоит из генов Никке.
Ванесса бросает ночную рубашку на пол в ванной и включает душ. Труба кашляет и выплевывает струю ледяной воды. С тех пор как Никке собственноручно заменил несколько труб и установил новый смеситель, душ ведет себя совершенно непредсказуемо. Мама пыталась протестовать, но все, как обычно, кончилось тем, что Никке сделал по-своему.
Каким-то чудом Ванессе удалось установить нормальную температуру. Она вымыла голову маминым шампунем, который сладко пах чем-то похожим на кокос. Но мистический запах гари не смывался. Ванесса плеснула на волосы еще пригоршню шампуня и вымыла голову второй раз.
Завернувшись в банный халат, она вернулась в свою комнату и включила радио. На фоне истеричных рекламных голосов все, происходящее в ее жизни, показалось ей более или менее нормальным. Ванесса подняла жалюзи и улыбнулась. Сегодня можно одеться полегче. Скорее на улицу, к солнцу.
— А ну сделай радио потише! — заорал из кухни Никке «полицейским» голосом.
Ванесса притворилась, что не слышит.
«Я не виновата, что у тебя похмелье», — думает она, проводя роликом дезодоранта под мышками.
Она одевается, берет косметичку и идет к большому зеркалу, стоящему возле стены.
В зеркале ее нет.
Ванесса пристально вглядывается в пустое зеркало. Поднимает руку перед собой — ну вот же она, ее рука. Снова смотрит в зеркало — там ничего нет.
Спустя минуту Ванесса понимает, что еще спит.
Она улыбается. Если знаешь, что спишь, то можно попытаться управлять своим сном.
Отложив косметичку, она идет на кухню.
— Привет, — говорит она.
Никто не отвечает. Она действительно невидима. Никке полуспит, облокотившись на руку. От него пахнет вчерашним пивом. Мама с усталым видом жует бутерброд с ветчиной, листая каталог какого-то ювелирного магазина. Только Мелвин оборачивается, как будто что-то услышал, но он определенно не видит ее.
Ванесса встает рядом с Никке.
— Что, похмелье, да? — шепчет она ему на ухо.
Никакой реакции. Ванесса хихикает. Ей стало очень весело.
— Знаешь, как я тебя ненавижу? — говорит она Никке. — Ты дурак и лузер, хоть сам об этом даже не подозреваешь. Знаешь, что в тебе самое противное? То, что ты считаешь себя таким крутым.
Вдруг ее ладони касается что-то мокрое и шершавое. Ванесса опускает глаза и видит Фрассе, который лижет ей руку.
— Что Флассе делает? — спрашивает Мелвин своим тонким голоском.
Мама смотрит на пса.
— А бог его знает, — говорит она. — Может, мух ловит или еще что.
— Щас я приду и выкину твое долбаное радио! — кричит Никке в сторону комнаты Ванессы.
Ванесса усмехается и осматривает кухню. У раковины стоит любимая чашка Никке, синяя, со знаком сотрудников американской полиции и белыми буквами NYPD. Никке служит в полиции Энгельсфорса, а воображает себя нью-йоркским полицейским.
Ванесса размашисто сметает чашку на пол. Та с веселым звуком разбивается на две половинки. Мелвин вздрагивает и начинает плакать, от этого Ванессе сразу становится не по себе.
— Какого черта! — кричит Никке и вскакивает со стула, стул падает.
— А ругать-то некого! — торжествующе говорит Ванесса.
Никке смотрит прямо на нее. Их взгляды встречаются. По спине Ванессы пробегают мурашки.
Он видит ее.
— Ругать-то как раз есть кого, — шипит он.
Мелвин хнычет, и Никке поднимает его на руки, гладит по каштановым спутанным волосам.
— Ничего, малыш, ничего, — успокаивает он сына, не сводя с Ванессы бешеных глаз.
— Ванесса, ну в чем дело? — спрашивает мама своим самым усталым тоном.
У Ванессы нет ответа на этот вопрос. Где начинается и где заканчивается ее сон?
— А вы все время меня видели? — спрашивает она.
Мама моментально просыпается.
— Ты что, принимаешь что-нибудь?
— Вы совсем спятили! — кричит Ванесса и выскакивает в коридор.
Теперь ей страшно, очень страшно, но она не хочет в этом признаваться. Вместо этого она всовывает ноги в туфли и хватает сумку.
— Ты никуда не пойдешь! — кричит мама.
— Хочешь, чтобы я прогуливала? — кричит Ванесса в ответ и так хлопает входной дверью, что эхо разносится по всему подъезду.
Она несется вниз по лестнице к выходу, перебегает через улицу и в последний момент запрыгивает в автобус.
Слава богу, знакомых нет. Она садится на заднее сиденье.
Этому безумному утру можно найти два объяснения. Первое — она сошла с ума. Второе — она снова ходила во сне. Это часто случалось, когда она была маленькая. Мама обожает выставлять Ванессу на смех, рассказывая, как дочка однажды села писать на коврик в коридоре. Ванесса до сих пор помнит это ощущение между сном и явью. Но в глубине души она знает: сейчас случилось нечто иное.
«Я ходила во сне», — решает она.
Другое объяснение было бы слишком страшным.
Ванесса смотрит в окно и, когда автобус въезжает в туннель, видит в стекле свое отражение. Без макияжа.
— Блин, вот засада, — бормочет она и начинает рыться в сумке.
Ей удается найти только старый блеск для губ. Косметичка осталась дома на полу. Ванесса красится с десяти лет и не имеет ни малейшего желания приходить в школу ненакрашенной. Достаточно с нее утренних неприятностей.
Автобус проезжает мимо заброшенной промзоны. Мама любит вспоминать о том, какой это раньше был замечательный завод. Якобы раньше люди гордились тем, что жили в Энгельсфорсе. Ванесса не понимает, чем тут гордиться. Город наверняка был таким же уродливым и скучным, как теперь.
Через железнодорожные пути автобус переезжает в западную часть города. За окном мелькает, по ехидному выражению мамы, «местный Беверли-Хиллз». Большие частные дома выкрашены в яркие цвета и окружены красивыми садами. Кажется, на этой стороне города солнце светит ярче. Здесь живут те, у кого есть деньги: врачи, несколько успешных бизнесменов, наследники владельца завода.
До гимназии еще ехать и ехать. Почему-то ее построили на самой окраине.
«Как тюрьму — подальше от людей и цивилизации», — думает Ванесса.

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону:
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации:"В начале осеннего семестра в старшей школе Энгельсфорса погибает подросток. Его тело найдено в одной из кабинок школьного туалета, и все указывает на то, что это самоубийство. Только шесть старшеклассниц знают правду о том, что Элиас был одним из них, избранным, который должен был сыграть решающую роль в мировой битве добра и зла. И теперь им всем необходимо преодолеть личные разногласия и объединиться, иначе следующей жертвой может стать кто-то из шестерых."

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги