понедельник, 10 февраля 2014 г.

Павлищева Н. П. Наталья Гончарова. Жизнь с Пушкиным и без

Самое известное ее изображение выполнено Брюлловым – юная светская красавица в бальном платье замерла, опершись на что-то. Кажется, еще миг, и она снова умчится, потому как следующий танец обещан…
Красива? Конечно. Пуста? Почти наверняка.
Эту акварель написал не Карл Брюллов, не тот, чьей кисти принадлежит знаменитый «Последний день Помпеи», а его старший брат Александр Брюллов!
Карл Брюллов Наталью Николаевну никогда не рисовал, даже Пушкин не смог уговорить строптивого живописца. Почему? Утверждают, что не любил. Но Пушкина-то он обожал и ценил, а от портрета тоже отказался…
Настроенных против и современников, и потомков у Натальи Николаевны хватало и без Карла Брюллова.
Почему ее так не любили многие гениальности, буквально ненавидели Анна Ахматова и Марина Цветаева? Не дав себе труда вдуматься или просто поверить Пушкину, наверное, лучше знавшему свою Мадонну, «чистейшей прелести чистейший образец», осудили, облили грязью, заклеймили глупой пустышкой. Не знали многих фактов и отзывов, известных сейчас? Возможно, но скорее не хотели знать.
Видели в ней светскую красавицу, обученную лишь танцам и флирту, к тому же напрочь отсекая ее последующую после Пушкина жизнь и образ. Зато те, кто хорошо знал Наталью Николаевну настоящую, а не придуманную ненавистниками, – Жуковский, Карамзины, Вяземский, Нащокин и другие – относились к ней прекрасно. Показательно знакомство Натальи Николаевны с Лермонтовым, сначала предубежденным из-за ее красоты, а потом очарованным душой, душой, заметьте, а не внешностью…
Она не была ни глупой, ни фальшивой. Именно потому, а не за одну красоту лица полюбил ее ГЕНИЙ. Вспомните: «… а душу твою я люблю еще сильнее…» Значит, была душа?
И ум был, разве мог Пушкин дурочке написать: «…черт догадал меня родиться в России с душою и талантом!»? Или жаловаться в письме: «… очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть от полиции…»? Или присылать светской пустышке пакет с материалами для «Современника» и заданием относительно цензурного комитета? А как же тогда с утверждением, что она-де пушкинских строк не читала?
Наталья Николаевна слыла лучшей в Петербурге… шахматисткой. И образование имела хотя и домашнее, но весьма разностороннее, многочисленным поклонникам – студентам Московского университета, сокурсникам ее брата Дмитрия – было интересно общаться с барышней Гончаровой. Студенты невеликие ценители бального флирта, умения танцевать и прелестных глазок, им умненьких подавай.
Сейчас известны детские учебные тетради Таши Гончаровой. Записи в них свидетельствуют о серьезных размышлениях и знаниях, которыми едва ли обладают современные барышни ее возраста. Не была Наталья Николаевна пустышкой. И бездушной красавицей тоже не была. А бед и горестей на ее долю выпало столько, сколько едва ли выносил кто другой, причем выпало, начиная с детства и до самых последних дней жизни.
Удивительная красота явилась едва ли не наказанием, хотя сама Наталья Николаевна считала ее подарком господа, всю жизнь стараясь соответствовать такому подарку внутренне.
Не верите? Почитайте… Только без предубеждения и отложив в сторону акварель Александра Брюллова. Лучше вообще забудьте про него, Мадонна ПОЭТА была не такой, совсем не такой…
А еще здесь одна из версий причин, вернее, поводов последней дуэли поэта. Может, мы столько лет не там ищем и французы правы: «ищите женщину»? И не та женщина виновата в гибели Гения, которую обвинили и заклеймили в веках?
И все же, почему Ахматова и Цветаева так ненавидели жену Пушкина?
Мне кажется, из-за понимания, что выбирай ПОЭТ между ними и ею, снова предпочел бы свою МАДОННУ, даже зная, что погибнет.

НАТАША ГОНЧАРОВА.
– Таша, забудь его.
– Как можно? Как можно забыть Пушкина?
– Ташенька, он вовсю ухаживает за Ушаковой. Все вокруг говорят, что вот-вот женится.
Азя понимала, что это жестоко, но кто, как не сестра, скажет Таше правду?
У той на глазах выступили слезы, только по привычке сдержалась.
– Женится…
– Да, Катрин Ушакова уверена твердо, Пушкин, говорят, весь альбом им исписал, по три раза на дню на Средней Пресне в их доме бывает! Да я и сама видела вчера: он туда ехал как раз мимо наших окон.
– Откуда это видно?
– Из залы, я за фортепиано сидела, а он мимо окон ехал, повернулся, посмотрел, смеясь… Экий насмешник!
– Из залы? А в котором часу?
– Не смей! Это будет неприлично. – Сестра уже догадалась, почему спросила Таша. Тоже захотелось хоть глазком глянуть на Пушкина, когда ехать будет.
Но на следующий день вместо Александры в урочный час за роялем сидела Таша, пальцы бегали по клавишам, а голова повернута в сторону окна. У самого окна, прячась за занавеской, стояла верная Азя и подглядывала, чтобы дать знак.
Наконец раздался ее шепот:
– Едет!
Наташа живо отвернулась, щеки заполыхали, пальцы забегали по клавишам чуть резвее нужного темпа. По знаку сестры Александры: «Смотрит!» она повернула голову и действительно увидела Пушкина, приподнимающего шляпу в качестве приветствия. Не удержавшись, девушка улыбнулась, сначала чуть-чуть, а потом от души, и тут же смущенно отвернулась. Хорошо, что маменька не видит, не то было бы им обеим на орехи, разве можно вот так глазеть на чужого мужчину и улыбаться ему?! Ну и что, что известный поэт, тем более нельзя. К тому же он почти жених Ушаковой.
Дверь открылась, и в комнату вошла старшая из сестер Екатерина. Азя почти отскочила от окна, а Таша сбилась.
– Ты чего частишь, нужно куда медленней. – Сестра недоуменно посмотрела на одну, потом на другую, на окно:
– Кого вы выглядывали? А… Пушкина… Он к Ушаковым снова поехал. Говорят, жениться надумал на Екатерине. Катиш всем уши прожужжала, что это Пушкин ее помолвку с князем Долгоруковым расстроил, мол, столь ревнив, что и помыслить ни о ком не дает. И верно, к чему было расстраивать, коли сам жениться не намерен? А к Лизе сватается его приятель Александр Лаптев да еще Сергей Киселев. Кажется, родители дадут согласие. Небось две свадьбы в один день и сыграют. – Екатерина щебетала, не обращая внимания на несчастный вид младшей сестры, но потом и она вздохнула: – Вот и Ушаковы замуж выйдут… а мы когда же?
Таша сбилась еще раз, снова начала пассаж и снова сбилась. С досады бросила играть, уронив руки на колени.
Сестры переглянулись. Бедняжка… так обмануться в своих чувствах! И Пушкин тоже хорош! А как красиво все начиналось…
Александра, которую дома называли Азей, вспоминала, как появился в тот год Пушкин в Москве и сколько надежд дал сестре.

Наталья Ивановна Гончарова только начала вывозить младшую из дочерей в свет. Это было очень трудно, семья почти бедствовала, денег не хватало на наряды для дочерей, а потому использовались почищенные старые перчатки и старые туфельки, иногда попросту заштопанные. С Ташей труднее всего, она самая рослая, ей сестринские платья не годились и туфли тоже, приходилось надевать много раз одни и те же, вот и стирались до дыр. Но младшей дочери уже шестнадцать, пора вывозить…
А по общему мнению, эта дочь удалась больше других, в бабку Ульрику, мать самой Натальи Ивановны. Самая красивая… удивительно красива… классическая красота… Чего только не слышала мать о своей подрастающей дочери!
У Иогеля начинала танцевать вся Москва, невозможно найти московскую барышню, которая не назвала бы первым балом именно бал знаменитого танцмейстера. Иогель отличался завидным долгожительством и памятью. Он по-прежнему был легок и изящен в каждом движении и прекрасно помнил всех своих учеников и учениц, особенно талантливых. Наталья Гончарова была таковой, она гибкая и стройная, хорошо чувствовала ритм и изящно двигалась.
В том году рождественский бал Иогель устраивал у Кологривовых на Тверском бульваре. Как всегда, кроме нынешних учеников и учениц было немало прежних, танцмейстера любили, как, собственно, и сами его балы, где не было чопорности, зато можно было всласть потанцевать. Наталья Ивановна повезла туда свою младшую – Наташу, которой исполнилось шестнадцать лет, две старшие уже выезжали на более серьезные.
Таша поехала к Иогелю в белом воздушном платье с золотым обручем на голове, что так шло к ее царственной красоте. Азя даже руками всплеснула:
– Ташенька… ты очаровательна! Любой, кто тебя увидит сегодня, непременно влюбится!
И без того смущенная Наталья покраснела:
– Очаровательных девушек и без меня немало…
Наталья Ивановна поморщилась: дочь скромна до болезненности, даже если кто и будет очарован, то красавица все умудрится испортить своей пресловутой конфузливостью. Красоте нужна еще и ловкость, и умение держать себя на людях! Это вон ее брату Дмитрию может нравиться такая конфузливость, а на тех же балах без бойкости над ней попросту смеяться начнут. Оставалось только надеяться, что это пройдет: вот поездит Таша на балы, попривыкнет к свету и перестанет дичиться, словно селянка или монашка.
Сама Наталья Ивановна никогда не дичилась, напротив, была весьма шустрой и в Петербурге известной, ее и замуж за Николая Афанасьевича спешно выдали, чтоб от императрицыного любовника подальше убрать. Самого любовника убили при выходе из театра, а Наталью Загряжскую, чтобы слухи не расползались, сосватали за Гончарова. Радости в семейной жизни не нашлось: ее свекор Афанасий Николаевич Гончаров с помощью любовницы-француженки мадам Бабетт успешно проматывал оставленное предками огромнейшее состояние, сам Николай Афанасьевич после неудачного падения с лошади страдал помутнением рассудка и простыми запоями, жить было не на что, а три дочери требовали выездов в свет и приданого, которого тоже не было. На учебу троих сыновей тоже требовались деньги.
Дом Кологривовых на Тверском сверкал огнями, почти как на настоящем большом балу. Юные особы исподтишка придирчиво оглядывали друг дружку, строили гримаски, изображая свое «фи» по поводу чужих нарядов, и стреляли глазками в поисках будущих жертв.
И вдруг прошелестело: в Москве Пушкин, мало того, он обещал быть у Иогеля! Десятки девичьих сердечек забились быстрее, увидеть господина Пушкина и поговорить с ним – это казалось почти несбыточной мечтой.

Таша вернулась с бала сама не своя, сестры с изумлением смотрели на нее, не в силах добиться путного рассказа о вечере. Удалась только одна фраза:
– Там был поэт Пушкин.
Азя ахнула, прижав руки к груди:
– Пушкин?! Я слышала, что он в Москве. Он был у Иогеля?! Таша, скажи честно, ты видела его? Ты…танцевала с ним?!
Старшая Екатерина фыркнула:
– Пушкин не танцует.
– Что, Таша? Расскажи, как он.
Но младшая только растерянно улыбалась. Не выдержала мать:
– Он весь вечер не спускал с нее глаз и говорил комплименты.
– Ташенька?! А ты, ты что ему отвечала?
– Не помню… я не знаю…
– Вот то-то и оно, что мямлила, точно дикарка какая, и краснела наша скромница. Где уж тут Пушкина завоевать, не расплакаться бы у всех на виду.
– Да ты не влюбилась ли? – участливо заглянула в лицо Азя.
– Нет, но он такой необычный.

Пушкин пробыл в Москве совсем недолго – уже в начале января уехал, казалось, все на том и закончилось. Ну увидел красивую барышню на подростковом балу, ну наговорил кучу комплиментов, ему не привыкать, вон сколько разговоров про пушкинские амурные дела и влюбленности ходит – и уехал в свой Петербург или еще куда-то. Для него Москва – провинция, не здесь барышень ловить.
Но и в семье Гончаровых Пушкина как возможного жениха не воспринимал никто, даже сама Таша. Она понимала, что просто попала на глаза знаменитому поэту, понравилась своей красотой, но это ничего не значит. Сердечко Наташи Гончаровой если и билось, то вовсе не от любви к Пушкину, а просто от воспоминания, что известнейший поэт и любитель женской красоты столь высоко оценил ее внешность.
Однако в марте Пушкин приехал в Москву снова, хотя раньше его сюда ничем не заманить. Был Великий пост, балов не давали, зато проходило множество концертов, в том числе благотворительных. Это было Наталье Ивановне по карману, билеты стоили недорого, к тому же на концерты можно отпускать девиц одних, не тратясь на платья для сопровождения.
На концерты в Благородном собрании Азя и Таша ездили вместе, там и увидели снова Пушкина. Он уверенно подошел, снова говорил, снова был восхищен младшей Гончаровой… И так едва ли не каждый день. В начале апреля Федор Иванович Толстой, прозванный Американцем, представил Пушкина Гончаровым официально, Наталья Ивановна пригласила поэта бывать у них дома. Пушкин приглашением воспользовался, бывал часто, но вел себя просто странно.
– Не понимаю, столько слышала о его вольностях и его предерзком с дамами обращении, но ничего такого не вижу… – пожимала плечами Наталья Ивановна.
Младший из сыновей Сергей с удовольствием рассмеялся, лукаво поблескивая на сестру глазами:
– А он в Ташу влюбился!
– Господь с тобой!
– Влюбился, влюбился! Свататься будет, я точно знаю.
Не успели спросить, откуда знает, как Сергей показал альманах «Северные цветы», выпущенный к Святкам:
– Вон, смотрите, все сватовство и описано!
В альманахе действительно была напечатана глава из «Арапа Петра Великого», как раз та, в которой царь лично приезжает сватать Наталью Ржевскую за своего крестника Ибрагима.
– Тьфу на тебя, глупый какой! – рассердилась мать.
А сама Таша едва не плакала от смущения.
– И она влюбилась, вон как краснеет.
– Ничего не влюбилась. Просто он же Пушкин.

Однако Пушкин вел себя странно не только у Гончаровых, он посещал два дома с невестами – на Никитской Гончаровых и на Средней Пресне Ушаковых. С Екатериной Ушаковой его связывала давняя дружба и влюбленность. Сестры Ушаковы, почувствовав угрозу потери поэта для своего дома, принялись активно распускать слухи о скорой его женитьбе на Екатерине, а еще, словно в отместку, изрисовывали свои альбомы карикатурами на Наталью Гончарову.
Потому и страдали Таша и Азя.
– Ташенька, а ты его любишь?
– Не знаю…
– Так не любят! – авторитетно заявила Екатерина. – Любовь – это всепоглощающее чувство, если любишь, то уж никак не скажешь «не зна-а-ю…». И он тебя тоже не любит; если любят одну, то другой амуры строить не будут. Забудь его!
Наташа печально вздохнула. Нет, она и правда не любила Пушкина той самой всепоглощающей любовью, о которой говорила старшая сестра, но забыть его глаза, его легкие, умные речи, его восхищение, наконец, не могла. Лучше бы не приезжал совсем!
И вдруг 30 апреля к Гончаровым явился Федор Иванович Толстой. Весь вид его говорил о необычности визита и особой важности. В комнату, где Наташа и Екатерина сидели с рукоделием, вбежала возбужденная Азя:
– Таша… там Толстой!
– И что?
– Таша, он сватать приехал, вот тебе крест сватать!
– Да ну тебя! – отмахнулась Екатерина. – Скажешь тоже: сватать!
Но Александра оказалась права: Федор Иванович Толстой и впрямь приехал просить руки Натальи Николаевны от имени Пушкина.
Наталья Ивановна Гончарова явно смутилась. Конечно, лестно, когда первый поэт России, столь известный Пушкин твердит о своей любви к ее дочери, о том, что она краше всех девиц на свете, однако что за спешка? Да и Таша совсем молода… Имелась еще одна причина раздумий – сестры Гончаровы были бесприданницами, и хотя об этом знала вся Москва, признаваться не очень-то хотелось.
Мать решила повременить: коли серьезны намерения поэта, так никуда не денется. Ответила уклончиво, мол, молода слишком та, чьей руки Александр Сергеевич просит, пусть несколько подрастет. Это не был отказ, но и не согласие тоже.
Наталья Ивановна воспринимала это как не согласие, а Пушкин как не отказ. Он написал благодарное письмо за то, что не отказали, оставив надежду, и… умчался невесть куда! Поговаривали, что на Кавказ. Судьбу испытывать? Или, не получив быстрого согласия, так же быстро передумал?

– Нашел кому поручать сватовство! – смеялась Екатерина. – Сам Толстой-то личность ненадежная, вот и женишка такого же привел!
Федор Иванович Толстой и впрямь был примечателен своим беспокойством и готовностью ввязаться в любую авантюру. Американцем его прозвали за то, что некогда за дерзость бароном Крузенштерном был попросту ссажен на одном из диких Алеутских островов, добро хоть не безлюдном. Подобрали его местные жители, приютили, граф принял помощь, взамен научив их играть в карты, сумел-таки по льду выбраться на берег и даже добраться до Петербурга. Вся жизнь графа Толстого, кажется, состояла из одних приключений. Он вечно с кем-то ссорился, стрелялся, бывал разжалован и снова обласкан за свои боевые заслуги…
Екатерина права: при всей доброте характера Федор Иванович Толстой не был для строгой маменьки солидным гарантом, скорее напротив. Именно потому, узнав, что несостоявшийся жених вдруг умчался, даже не попрощавшись, Наталья Ивановна перекрестилась, а дочери и думать запретила о непостоянном женихе.
Наташа старательно выкидывала Пушкина из головы все лето. Но осенью…
Шум в прихожей привлек внимание сидевших за чаем младших Гончаровых. Маменька не вставала так рано, а потому ее за столом не было. Не было и Таши, она не любила утренних чаев. Дмитрий начал подниматься, чтобы посмотреть, в чем дело, как в дверь… влетела калоша, видно с ноги пришедшего. Следом, едва сбросив одежду на руки прислуге, ворвался и сам хозяин калоши – Пушкин.
Первый вопрос после приветствия о Наталье. Но перепуганная Таша отказалась выходить, пока Пушкин не поговорит с маменькой. Пушкин в отчаянье: хозяйка дома еще в постели, пока встанет, пока приведет себя в порядок, нет, он не может столько ждать!
Азя, прижимая руки к щекам, испуганно повторяла:
– Таша, он украдет тебя! Украдет и увезет на свой Кавказ! Я это чувствую.
Сережа Гончаров с трудом сдерживал смех, ему очень понравилась влетевшая впереди хозяина калоша. Давненько в их доме не было столько шума!
Наталья Ивановна приняла неожиданного гостя прямо в спальне, не вставая с постели (сам напросился, нечего ни свет ни заря по гостям ходить!). Сам прием Пушкина совершенно обескуражил, он оказался холодным – в Москве уже прочитали кое-какие стишки из старых запасов, которые он сам хотел бы спрятать, а вот издатель совершенно не вовремя напечатал, стихи весьма фривольные, если не сказать больше. Для человека, надумавшего жениться на юной девице, публикация не слишком подходящая, оттого и холодность.
Казалось, вопрос исчерпан, от ворот поворот не дали, но понять, что ловеласа зятем видеть не жаждут, продемонстрировали.
Мало того, сам Пушкин начал снова посещать Ушаковых, причем так часто, как только позволяли приличия. А потом и вовсе уехал в Петербург. Наталья Ивановна надеялась, что дочь забудет своего непостоянного жениха, тем более появились другие поклонники. Таша была весьма успешна в свете, блистала в живых картинах, очаровывала, привлекала внимание.
Конечно, маменька предпочла бы князя Платона Мещерского – симпатичного, умного, образованного и, главное для Гончаровой, богатого. Были и помимо него поклонники, но этот – самый лучший. Это по мнению маменьки, а к ее мнению дочь привыкла прислушиваться.
Тем неожиданней для Натальи Ивановны стало упорство дочери:
– Нет! Только за Пушкина.
Недаром маменька говорила, что в тихом омуте… Тихая и застенчивая Наташа оказалась кремнем, она отстояла право самой выбирать, за кого идти замуж.
Но Пушкин своего предложения не подтверждал, мало того, вся Москва знала, что он влюблен в старшую из сестер Ушаковых – Екатерину и почти сделал предложение.

НЕВЕСТА.
«Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась…» – писано Пушкиным Наталье Ивановне для объяснения своих мыслей и переживаний.
Чему же верить, слухам, что Пушкин сватается к Ушаковой, или его словам в письме, присланном будущей теще? Наталья Ивановна поморщилась: что за зять у нее будет, поухаживать, как другие, порядочно и степенно, и то не может, все с какими-то вывертами, все с непонятностями! Уж или снова посватался бы, или оставил Ташу в покое, а то у девушки глаза ввалились от переживаний и от множества слухов об Ушаковой.
Она прекрасно понимала, что ничего хорошего от этого замужества не будет, но судьба распорядилась так, что помешать уже не могла. Разве что увезти всех трех дочерей в Полотняный Завод или вообще в Кариан и там пока запереть? Так ведь разговоров потом не оберешься, вся Москва потешаться будет. А так не будет? Поездил Пушкин, поездил, поморочил голову, а женится вон на Ушаковой, и точно над Ташей посмеются. Тогда не то что за Мещерского, за кого угодно пойдет.
Как-то неправильно, что младшая, да еще и самая смирная и застенчивая, вот так первой выходит замуж…

Наталья Ивановна Гончарова была недовольна всем: возможным зятем, дочерью, собственным мужем, свекром, безденежьем, обстоятельствами, самой жизнью…
Ее жизнь действительно сложилась странно и уж очень неровно. Отец Иван Александрович Загряжский сил на женщин не жалел и, помимо законных детей, имел немало и незаконных. Ее мать – красавицу Ульрику – он у мужа выманил и попросту привез в собственное имение к жене под бок. Александра Степановна Загряжская не была тихоней и показала мужу, что такое настоящий женский гнев. Результат оказался весьма неожиданным: неверный супруг попросту бросил любовницу на шею жене и уехал вести холостяцкую жизнь в Москву. Трезво рассудив, что Ульрика, тем более ее крошечная дочь не виноваты, Александра Степановна пригрела несчастную любовь супруга и добилась, чтобы права маленькой Наташи были соблюдены. Ульрика вскоре умерла, а Наталью Ивановну признали законной дочерью Загряжского, и она росла вместе с сестрами Екатериной и Софьей.
Три сестры стали фрейлинами императрицы, были обласканы при дворе. Причем не только самой императорской четой, но и любовником императрицы Охотниковым, да так, что того жестоко убили при выходе из театра, а Наталью, чтобы не было ненужных разговоров и расследований, быстренько выдали замуж за Николая Афанасьевича Гончарова. Блиставшая на балах красавица Наталья Ивановна Загряжская вмиг стала помещицей Гончаровой.
Скандально? Наверное, но теперь она хорошо знала, что красивой внешностью надо еще распорядиться с умом. А у младшей ее дочери Таши внешность не просто хороша, она повторила свою бабку Ульрику, о красоте которой ходили легенды и много лет после ее смерти.
Но у Натальи Ивановны с Николаем Афанасьевичем жизнь не сложилась. Гончаровы – род очень древний, как и Загряжские, и очень богатый. Полотняные заводы Гончаровых знали по всей Европе, под их парусами ходили не только корабли императора Петра Великого, но и английские суда. А были еще конные заводы, своя бумага, качественная и высоко ценившаяся, с водяными знаками, было множество крепостных, хорошие пашни и леса…
И все это превратилось ни во что! Каждый из мужчин Гончаровых старался по-своему. Свекор Натальи Ивановны Афанасий Николаевич Гончаров привез в Полотняный Завод француженку мадемуазель Бабетт и с ее помощью быстро просаживал нажитое предками, видимо, рассуждая подобно французскому королю: после меня хоть потоп.
Растратить такие капиталы смог бы не каждый, но Афанасий Николаевич справился, после себя он оставил долгу полтора миллиона и совершенно расстроенное хозяйство.
Но это были не все неприятности. Супруг Натальи Ивановны Николай Афанасьевич Гончаров после неудачного падения с лошади страдал периодическими помутнениями рассудка, а после отказа отца в управлении делами полотняных заводов еще и запил. Жить с больным пьющим мужем и шестью детьми на подачки свекра было невыносимо трудно, ни о каком Петербурге речи не шло, но и пребывание в Москве становилось не по карману. Только необходимость учить сыновей и вывозить в свет повзрослевших дочерей заставляла Наталью Ивановну держать дом на Никитской. Дом был большим, но очень старым, жизнь в нем весьма скромной. Будучи наследниками огромных поместий, Гончаровы едва сводили концы с концами. Хотя было понятно, что ко времени их вступления в наследство от имений останутся одни долги.
Так и вышло, проценты по закладным старший сын Натальи Ивановны Дмитрий Николаевич выплачивал до тех самых пор, пока император в качестве подарка ко второму замужеству Натальи Николаевны с Ланским не распорядился очистить имение Гончаровых от долга. Но тогда до этого было еще очень и очень далеко…
С горя Наталья Ивановна тоже временами попивала, но в руках себя держала. И не только себя, прежде всего детей. Дмитрий, Екатерина, Иван, Александра, Наталья и Сергей очень боялись строгой матери. Особенно девочки. Младшей Наташе, которую дома все называли Ташей, повезло немного больше сестер. Она так полюбилась деду, что Афанасий Николаевич оставил внучку у себя в имении до шести лет, страшно ее балуя.
Все в Полотняном Заводе крутилось вокруг маленькой Таши – ей заказывались платьица и шляпки из Парижа, оттуда же привозили безумно дорогих и красивых кукол, мячики, книги и прочую прелесть. Три года до своих шести Таша купалась в обожании и роскоши, а потом наступило отрезвление, потому что мать решила, что баловать девочку ни к чему, и забрала ее в Москву. Но Гончаров не желал ничего давать нелюбимой снохе, и Таша стала жить как все.
Она была застенчива до болезненности, чем страшно злила мать, бойкая Наталья Ивановна терпеть не могла тихонь, хотя требовала, чтобы дочери подчинялись ей в самых мелочах. Но именно это же Ташино подчинение вызывало материнское раздражение. У Загряжских вообще были весьма тяжелые характеры, а у Натальи Ивановны особенно. На тяжелый нрав наложились жизненные обстоятельства, и маменька Гончаровых превратилась в очень неуживчивого человека.
И все же детей она любила и старалась дать им образование (на какое хватило денег) и вывести в свет. А строгости еще никому не помешали…
Особенно это касалось дочерей, они были воспитаны в строгих религиозных правилах и почитании семейных ценностей. Это тем удивительнее, что сама маменька в молодости скромностью не отличалась.

Наталья Ивановна опустила руку с листком и долго задумчиво смотрела просто в стену. Присланное Пушкиным письмо открывало его с неожиданной стороны. Неужели это действительно любовь, та самая, которая бывает раз в жизни, да и то не у всякого?
Ну не любила она этого петербургского ловеласа, не верила ему. Как можно поверить тому, кто столько написал в чужие альбомы слов о любви? Это Таша верит, она девчонка совсем, ей простительно… Но Наталья Ивановна вспоминала поведение Пушкина у них дома и дивилась: может, сын Сергей прав и поэт действительно влюблен? Везде до невозможности боек и речист, а у них молчит и смущается не меньше самой Таши, которая всем известная скромница. Вот тебе и Пушкин, расскажи кому, так и не поверят.
До сего дня она вовсе не о его любви думала, ненадежен поэт – вот что главное. Ни в отношении правительства, ни денежно. Что за доход от стихов? Как семью-то содержать станет? Влезть в долги и дать за Наташей приданое, чтоб зять его тут же за карточный долг отдал?
Шила в мешке не утаишь, знала Наталья Ивановна о недавнем проступке своего возможного зятя – проигрался он совсем недавно, да так, что 25 000 должен теперь. Это большущие деньги, целым домом полгода жить можно. А отдавать с чего? Не с жениного приданого ли? Может, в надежде на него так со свадьбой торопит? Только зря Александр Сергеевич на приданое надеется, нет его, совсем нет. Ни имениями, ни деньгами, ни полными сундуками за Ташей нечего дать. Полотняный Завод – имение майоратное, делить нельзя по закону, а на доходы с него рассчитывать смешно, скоро уж не доходы, а одни расходы на содержание останутся. Рассчитывать Пушкину не на что, но тут вдруг такое письмо…
«…Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз… Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращение?»
Хотелось крикнуть: если столько сомнений, к чему жениться?
Но он согласился на все: предоставил письмо от Бенкендорфа, что государь не имеет к нему претензий, не настаивал на приданом, хотя внезапно расщедрившийся дед Наташи Афанасий Николаевич объявил, что дает за внучками по трети одного из сел в Нижегородской губернии! Это был весьма щедрый подарок, но Наталья Ивановна хорошо знала то, чего не ведал Пушкин: дарить нечего, все заложено-перезаложено. Подарок так и остался на бумаге…
Но еще нелепей был другой подарок Афанасия Николаевича в виде… огромной бронзовой статуи Екатерины Великой! Сначала Пушкин и в толк взять не мог, что за приданое такое: «медная бабушка», отлитая в давние времена дедом Афанасия Николаевича в память о посещении Полотняного Завода императрицей. Статуя была тяжелой – в сотни пудов бронзы, стоила некогда дорого, но, когда предлагали, хозяин продавать отказывался, а вот теперь надумал, чтобы отдать внучке на свадьбу, но, только почувствовав интерес хозяина, заводчики цену немыслимо сбросили. Из-за 7000, которые за нее нынче давали, и возиться не стоило, дороже встанет вытащить из подвала и очистить от зеленой патины.
Пушкину и на это оказалось наплевать, как посватался и получил согласие (как сейчас Наталья Ивановна себя за это согласие корила!), так и не отставал. Но Гончарова не теряла надежды помолвку все же расторгнуть, мало ли их расторгалось по Москве? Ташина матушка принялась кочевряжиться, – мол, не могу дочь отдать без приданого, шить которое не на что!
То, что сделал Пушкин в ответ, не укладывалось ни в какое понимание: он поинтересовался, сколько будущей теще нужно на спешное шитье приданого? Наталья Ивановна бодро загнула сумму, которая должна бы отвратить неугодного ей зятя:
– Одиннадцать тысяч.
Видно, тогда он и сел за карточный стол в надежде на везение. Только какое может быть везение у влюбленного поэта, играющего с профессиональными картежниками? В результате долг в 25 000 рублей на два года.
И все равно не отступил, заложил все, что можно, долг не погасил, но хоть на женитьбу наскреб. С одной стороны, настойчивость жениха матери невесты была приятна, с другой – надежду все же отвязаться от нежелательного зятя Наталья Ивановна не оставляла.

Екатерина Ивановна Загряжская, фрейлина императрицы, жила одна, а потому снимать дачу только себе было нелепо, в тот год она проводила лето на даче у княгини Полье. Дамы сидели, обсуждая вести из Москвы.
В Москве у Екатерины Ивановны младшая сводная сестра Наталья со своим семейством. Они уж не первый год в ссоре, Наталье Ивановне не понравилось, как поделили отцовское, а потом и братово наследство, она разобиделась и больше с петербургской родней не зналась. Но в общем имении Загряжских Кариане жила с удовольствием. Еще у Гончаровых было имение Полотняный Завод, но там хозяйничал свекор Натальи Ивановны Афанасий Николаевич Гончаров, а со свекром она уживалась еще меньше, чем с сестрами.
Екатерина Ивановна была фрейлиной с многолетним стажем, жила зимой во дворце, потому что съемные квартиры не любила, а дом одной не нужен совершенно, а летом гостила у кого-нибудь на даче. Дамой она была веселой, общительной, симпатичной, но очень властной. Все сестры Загряжские явно удались в отца, который над поступками долго не размышлял, делал, как считал нужным.
Екатерина Ивановна не была стара, едва перевалило за пятьдесят, но танцевать на балах давно перестала, сама себя относила к старшему поколению и довольствовалась тем, что критиковала неугомонную молодежь, словно забыв, что сама не так уж давно вышла из их возраста. Очаровательная родинка над верхней губой справа приковывала к себе внимание и в молодости, видно, была предметом обожания ее кавалеров. Большие серо-голубые глаза искрились весельем и легкой насмешкой.
Новости, сообщенные в письме московской приятельницы, касались как раз сестры Екатерины Ивановны Натальи, вернее, ее младшей дочери – тоже Натальи. К Наташе, которую в семье звали Ташей, сватался первый в России поэт господин Пушкин. И сватовство это было серьезным, первую попытку он делал два года назад, тогда отговорились молодостью невесты. Она и правда молода, тогда было только шестнадцать. Так он выждал и вот теперь сватал снова…
Екатерина Ивановна, не раз видавшая прежде поэта в свете, впрочем, мельком и в официальной обстановке, больше знала его по разным слухам и сплетням. И то и другое было не в пользу Пушкина как супруга. Он первый поэт России, в чем сомнений быть не могло, талантищем блистал как никто другой, только вот ветрен немыслимо, стишки в альбомы писать да шампанским девок вон у Софьи Астафьевны в ее заведении обливать, а на что еще годен? Все барышни в салонах – его, скольким в любви изъяснялся, и сам небось счесть не смог бы. К тому же картежник, причем из увлекающихся. Это худо.
И вдруг (легок на помине!):
– Господин Александр Сергеевич Пушкин принять просят…
– Ты смотри, как знал, что мы о нем говорим. Зови, посмотрим, что за птица…
Тетка не смутилась ничуть, для нее и первый поэт тоже мальчишка. Сколько ему там лет? Ан нет, не совсем мальчишка…
Росточком невелик, конечно, но внешность не юноши, скорее уж мужчина. Некрасив, откровенно некрасив, да с лица воды не пить. Тетка знала, что Таша удалась в бабку свою Ульрику, а потому красавица писаная. Вот ее красоты на двоих-то и хватит. Главное: каков в душе этот поэт?
Пушкин не смутился пристального внимания тетушки, как-то сразу оказалось, что они очень подходят друг дружке! Любили одинаковое варенье, не любили занудство, от души смеялись… Уже через полчаса казалось, что знакомы всю жизнь.
Он читал свои стихи, они то хвалили, то ругали, снова смеялись… Но вот зашел разговор о дамах и увлечении ими.
Неожиданно стало интересно:
– А вы, Александр Сергеевич, никогда не считали, которая у вас Наташа?
Он поднял свои неповторимые глаза, в которых всего поровну: боли, надежды, какого-то почти отчаянья…
– Сто тринадцатая…
– Что?! И ты в этом, сударь, мне, ее тетке, признаешься?
От возмущения даже на «ты» перешла. Он не обиделся ни тыканью, ни вопросу, продолжал смотреть прямо и открыто:
– Важно не то, что до нее было, а что теперь будет.
И как-то так это оказалось сказано, что Екатерина Ивановна враз и навсегда отдала свое сердце Пушкину. Помолчала, потом тихо спросила:
– Да ты хоть понимаешь, какое внимание к ней здесь будет? И от твоих приятельниц, и от двора тоже.
– В Москве жить станем, там всего меньше. Я все понимаю, я старше, она дитя совсем. Доверчивое дитя и чистое…Чувствую, от ее чистоты жизнь и переменится.
– Дай-то бог… Обереги ее, давно племянницу не видала, но все слышу, что красотою мать затмила, но скромница, не ветреница вовсе.
Пушкин кивнул:
– Красотой не только мать, всех в Москве, да и здесь тоже затмила. И красота особая – природная, царственная. И что скромница, тоже верно говорят, словно стесняется своей красоты.
– Трудно тебе будет, сударь… Да и ей, верно, не легче…

Наташа рыдала в подушку, казалось, свадьба расстроена из-за безобразной ссоры Натальи Ивановны с Пушкиным. Наталья Ивановна словно вознамерилась сделать все, чтобы поэт отказался от помолвки. Именины обеих Наталий были совершенно испорчены. Такого не ожидал никто, и сам Пушкин тоже. На следующий день он уехал в Болдино, которое отец дарил ему к свадьбе.
– Наташа, тебе письмо от Пушкина…
Таша взяла из рук старшей сестры сложенное письмо, похоже, обиженная маменька даже не вскрыла его. Что-то там? Неужто отказ от женитьбы? Это не только обида из-за срыва помолвки, о которой шумела уже вся Москва, это и горе, потому что Наташа успела сердцем привязаться к некрасивому, но такому обаятельному Пушкину. Он ПОЭТ, ему можно быть некрасивым, в нем не то главное.
Не только Пушкин очарован, но и сама Таша тоже. Конечно, сказалась слава первого поэта России, его известность, но ведь была еще и пушкинская душа, которая так видна в чуть странноватых, горячих его глазах.
«Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, – я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут так же основательны, как сцена, устроенная мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать.
Быть может, она права, а не прав был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае, вы совершенно свободны…»
– Что, Таша?
Сестрам было очень жаль бедную Ташу, глаза Пушкина так горели, он так влюблен, и младшая сестра тоже влюбилась, неужто все расстроится? Маменька говорила, что и дед Афанасий Николаевич тоже будет против этой свадьбы, мол, Пушкин слишком волен в поведении, о нем много недобрых сплетен ходит.
Наташа отдала лист сестре, а сама вдруг села за стол.
– Ты ему писать решила? Не отказывай, Таша, может, все пройдет, и свадьба будет? И маменька успокоится.
– Я дедушке писать стану. Маменька говорила, что он тоже недоволен слухами? Он должен знать, что Пушкин не таков, что о нем слишком много болтают…
«…Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нем внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как низкая клевета…»
Таша стеной встала за своего жениха, это означало, что она не на шутку влюблена. Никто, тем более мать, не ожидал от тихой, скромной Наташи такой твердости. Она категорически отказалась обсуждать вопрос о замужестве с кем-либо другим: только Пушкин!
Будущей теще пришлось смириться. Но уж помогать зятю и строптивой дочери она не собиралась. Не помог и дед Афанасий Николаевич, раньше так любивший маленькую Ташу. Почему? Бог весть, но Гончаровы не дали за Натальей Николаевной никакого приданого! Конечно, семья была полуразорена, и дед продолжал тратить деньги совершенно бездумно, но незаложенные имения у них все же оставались. Однако никакая их часть так и не была выделена Наташе, мало того, доходы с общих имений Гончаровых всегда делились неравно: сестры, позже приехав в Петербург, получали от старшего брата Дмитрия, ставшего после смерти деда управляющим Полотняным Заводом, по 4500 рублей в год содержания, брат Иван, служивший в Царском Селе, и вовсе 10 000 рублей, а Наталья Николаевна всего 1500.
И тогда Пушкин решился заложить часть Болдина, которую ему отец подарил к свадьбе. Объяснение с собственными родителями тоже было не из легких: не будучи состоятельным, брать за себя бесприданницу, да еще и ради свадьбы закладывать то немногое, что ему дают, конечно, было безумием. Но Пушкин решился на это безумие.
Он заложил свою часть Болдина за 38 000 рублей, из которых отдал теще (якобы в долг, который никогда не был возвращен) 11 000 рублей на изготовление приданого для Наташи. Был так влюблен или бездумен? Потерял голову? Но хлопоты со свадьбой тянулись почти год, почти все время поэт жил вдали от предмета своей страсти, можно было бы и прийти в себя. Неужели не размышлял о будущем? Неужели не понимал, что жизнь семейного человека в корне отличается от жизни холостого? Неужели не пугало будущее?
Боялся, и пугало, все понимал, об этом говорят письма к друзьям.
А еще отчаянные письма невесте:
«…Мой ангел, ваша любовь – единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка».
«Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощения за причиненное вам беспокойство… еще раз простите меня и верьте, что я счастлив, только будучи с вами вместе…»

Наталья Ивановна вошла в комнату, где обычно занимались дочери, ведь никакое сватовство не сняло с Таши обязанности продолжать занятия. Мать считала, что до свадьбы ответственна за дочь, а потом пусть муж сам ее образовывает, потому Таша и скрипела пером, выводя упражнения по немецкой грамматике.
– Письмо жениху написала ли?
Таша покраснела:
– Да, маменька.
– Покажи. Ну вот, как я и ожидала, всякий вздор! Что он о тебе подумает? Тебе должно писать кроткие, но напутственные письма, чтобы он сразу понял, что ты от него ждешь только добропорядочного поведения.
– Но как я могу диктовать жениху? К тому же он старше и опытнее меня в жизни.
– Вот то-то и оно, что опытнее! В амурах он опытней. А ты должна сразу дать понять, что вольностей не потерпишь и что, несмотря на молодость, будешь строго следить за его поведением. А потому советуй ему молиться почаще да посты строго блюсти. И чтобы никаких амуров!
Наташа едва не заплакала: если писать такое, то Пушкин примет за напыщенную дуру или ханжу, но как с маменькой поспоришь? Каждое послание жениху почти под диктовку.
Наталья Ивановна, довольная собой, вышла, зато в комнату проскользнула Азя:
– Таша, напиши Пушкину письмо сама, как знаешь напиши, без маменькиной подсказки. Я знаю, как отправить.
– Опасно…
– Пиши сейчас прямо, вот тебе лист. Маменька уж больше не зайдет, она в монастырь собралась, долго там пробудет, а Лиза на почту снесет, я договорилась. Пиши быстренько, пока маменьки нет.
Наташа схватила перо, но тут же оказалось, что ни единого слова от волнения на ум не идет. Все понимающая Азя снова выскользнула прочь, чтобы не мешать.
А что позволительно писать невесте? Наташа не знала, но положилась на свои чувства…
Пушкин от такого послания без рецензий был в восторге:
«И в необдуманном письме
Любовь невинной девы дышит…»
Он не глуп и прекрасно понимал, что до сих пор читал послания не самой Наташи Гончаровой, а ее рукою писанные слова маменьки.
Не сохранилось ни единого письма Натальи Николаевны ни жениху Пушкину, ни мужу. Очень жаль, сейчас мы можем лишь в его письмах к ней видеть отражение ее посланий. Зато Наталья Николаевна сохранила все до единого письма Пушкина. Больше поэт написал только Вяземскому, но с Вяземским Пушкин переписывался более двадцати лет, а с Натальей Николаевной всего восемь, да и то большей частью был в это время рядом.

Пушкин уехал в Болдино, имение требовалось заложить, чтобы достать денег на свадьбу. Он делал все, чтобы эта свадьба состоялась, а ведь она могла сорваться десяток раз.
Пушкин далеко, любвеобильность его всем известна, Наташа ревновала. Это было совершенно незнакомое и такое неприятное чувство! Москва вовсю болтала о предстоящей свадьбе, едва не пари заключали, что она развалится, потому как Пушкин либо снова в кого-то влюбится, либо вернется к своей прежней любви – Екатерине Ушаковой. Сама Ушакова верила во вторую сплетню до самой пушкинской свадьбы. Верила и ждала. Имея множество поклонников и претендентов на ее руку, Екатерина вышла замуж только после смерти (!) Пушкина, к тому же очень неудачно. Муж всю жизнь ревновал ее к памяти поэта и даже заставил уничтожить любые напоминания о Пушкине, в том числе его письма. Остался только альбом, который сестры Ушаковы изрисовывали карикатурами на Наташу Гончарову, называя ее Карсом, как и сам Пушкин, – неприступной крепостью.
Но Наташа ревновала не только к Ушаковой. Пушкин оправдывался перед невестой:
«Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня».
Гончаровы смеялись, читая пушкинское послание, с сестрами Наташа делилась сама, а матушка прочитывала письма прежде дочери. Но если Екатерина и Азя радовались вместе с младшей сестрой верности и шуткам ее жениха, то маменька все больше ярилась. Она словно задалась целью поссориться с зятем настолько, чтобы тот принял расторжение помолвки. Не удавалось, Пушкин, который при любом намеке на неуважение к себе или пренебрежение вспыхивал, как порох, и навсегда рвал отношения даже с друзьями, теперь проявлял чудеса сговорчивости. Поссориться с ним не удалось даже Наталье Ивановне.
И все равно судьба словно делала все, чтобы этот брак не состоялся.
Умер дядя Василий Львович. Наташа с ужасом слышала, что Пушкин говорит: мол, ни один дядя еще не умирал так не вовремя. Ссоры с Натальей Ивановной, та словно опомнилась, корила себя за данное согласие и делала все, чтобы свадьбу расстроить. Пушкин терпел, принимал на себя все обвинения, со всем соглашался… Но была еще одна огромнейшая проблема. Которая останется на всю жизнь и в конце концов погубит поэта – безденежье.
А летом вдруг: холера! Карантин, повсюду кордоны, запрещающие проезд. И Пушкин оказался заперт в Болдине на весь остаток лета и, главное, осень – его любимую пору, когда писалось хорошо, легко…
Даже если бы не состоялась сама свадьба, уже за одну Болдинскую осень можно было бы благодарить Провидение за Наташу Гончарову.
«Бесы», «Элегия», «Гробовщик», «Сказка о попе и работнике его Балде», «Станционный смотритель», «Барышня-крестьянка»… Завершены «Маленькие трагедии», «Повести Белкина», «Домик в Коломне», закончен «Евгений Онегин»…
Он отрезан от мира, он в карантине, жил, как на острове, но стояло любимое время года – осень, в Москве ждала красавица невеста, он любил и был любим, и Болдинская осень стала лучшим поэтическим временем в его жизни. Позже у Пушкина будет еще одна осень в Болдине, хотя и не столь продуктивная…
А тогда его ждало счастье, и он был совершенно уверен, что сумеет обеспечить свою семью литературными трудами.
Возможно, живи они в Болдине или даже в Михайловском, и сумел бы, но Пушкиных ждал суетный блестящий Петербург, который требовал иных средств, иных трат и иного способа зарабатывания денег. Поэт Пушкин великий и первейший, а вот дельцом оказался никудышным. Александр Сергеевич умел писать, но не делать деньги. Его вина? Нет, беда. Та самая, которая и привела в конце концов к страшной развязке… А Дантес скорее стал поводом для нее…
Но это еще очень не скоро, а тогда в Москве в большом старом доме на Никитской ждала возвращения своего жениха очаровательная красавица невеста Наташа Гончарова….

Он все стерпел, все преодолел, свадьба состоялась, хотя без конца откладывалась и могла сорваться даже в последний день. Наталья Ивановна уже не заботилась о чувствах дочери, о том, что та могла стать просто посмешищем всей Москвы. В день свадьбы она прислала сказать, что на венчание приехать невозможно, потому как… нет денег на карету. Пушкин отправил теще тысячу рублей…

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону: 
32-23-53.
Открыть описание

1 комментарий:

  1. Из аннотации: "Ее величали первой красавицей эпохи. Ее любил больше жизни, за нее погиб первый поэт России, которому она была не только женой, но и музой. Наталья Николаевна прожила с Пушкиным всего шесть лет, и, положа руку на сердце, эти годы не назовешь безоблачным раем. Брак с гением вообще не бывает простым и легким, вот и Александр Сергеевич в быту порой становился невыносим: тут и «африканская» ревность, и тяжелый характер, и денежные проблемы, долги, падение популярности (публика далеко не сразу приняла нового, «взрослого», по-настоящему великого Пушкина), а в завершение всего – страшные дни его предсмертной агонии… И грязные слухи, что поползли сразу после роковой дуэли: дескать, пушкинская ревность возникла не на пустом месте, мол, это «ветреная» жена погубила гениального поэта, а сколько бы он мог еще прожить, сколько написать… Наталья Николаевна наверняка знала об этих сплетнях, она жила с этим бременем четверть века, изо дня в день доказывая себе и другим: что бы там ни врали завистники и клеветники, она была достойна своего великого мужа.
    Эта книга – взгляд на личный мир гения глазами самого близкого ему человека, трогательный роман о коротком счастье с Пушкиным и долгой жизни после него, в которой были и семь лет вдовьего траура, и повторное замужество, и выросшие дети, и светлая память о «солнце русской словесности», закатившемся так рано."

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги