понедельник, 10 февраля 2014 г.

Москвина М. Гуд бай, Арктика!..

Однажды Леня пришел домой и сказал:
— Всё, меня пригласили на Северный полюс. Плывут из самых разных стран деятели науки и культуры, которые пекутся о судьбе Арктики. Американский диджей Спуки, например. Слыхала про диджея Спуки?
— Пока нет, — говорю. — А вот про Северный полюс — слыхала. Поэтому одного я тебя туда не пушу!
— Ты что? — вскричал Леня. — Даже и не думай! Там каждое место на вес золота. Плывут одни бриллианты. Алмазы остаются на Большой земле.
Правильно сказал сынок наш Серёня, когда был маленький:
— У тебя, Марин, форсу много, а славы мало. Вот у Лени славы — на весь мир. Хотя я не понимаю — почему.
— Наша задача, — важно заговорил Леня, — привлечь внимание мировой общественности к глобальному изменению климата на Земле. Потому что в Арктике тают ледники! А ледники, чтоб ты знала, отражают девяносто пять процентов солнечных лучей. Можно сказать, благодаря ледникам-то и сохраняется жизнь на Земле. Если они растают, мы тут изжаримся как на сковородке. Кстати, ты что-нибудь на обед приготовила? Что, опять пустая кастрюля?
Мало найдется людей в мире, которые прохладнее, чем Леня, относились к морским путешествиям. И тем не менее именно он понесется на шхуне под парусами. А я, в которой бушевало столько песен об океанах, штормах и капитанах, беззаветный читатель Александра Грина, перелопатившая горы книг о бригах, барках, шхунах, галиотах, истинный ценитель старинных гравюр с изображением финикийских галер, каравелл и клиперов, тупоносых люггеров и прочих диковин, — я остаюсь дома.
Да я этими вот ногами исходила три палубы благородного «Фрама» (пусть это было в музее, в Осло, в сухом ангаре, неважно!), вот этими руками держалась за штурвал, который сжимали Фритьоф Нансен, продвигаясь к дрейфующим льдам Арктики, Отто Свердруп — направляясь к Канадскому арктическому архипелагу, и Руаль Амундсен — устремляясь в Антарктику. Трепеща, заглядывала к ним в каюты. Ладонью гладила шершавые лыжи Нансена, подвешенные к стене на чугунных крюках.
Этими вот глазами буквально пожирала девять бревен бальсы, связанные пеньковой веревкой — без единого гвоздя, костыля и стального троса, плот Хейердала, на котором он, подняв простой прямоугольный парус со священным ликом солнце-короля Кон-Тики, без киля, шпангоутов и опорных балок пересек Тихий океан — от берегов Перу до островов Полинезии.
Да знаете ли вы, что моя мать Люся была страстно влюблена в Тура Хейердала? Я могла бы стать его дочерью. Или дочерью Жак-Ива Кусто. В него Люся тоже была влюблена. Но я родилась у нее от другого великого человека, сухопутного моряка Левы Москвина, ну так что же? Любовь к морским приключениям всосала я с молоком матери, и у меня в голове не укладывалось, что Леню берут на Северный полюс, а меня нет, и никогда уж не побывать мне в высоких северных широтах, потому что такая удача выпадает человеку единственный раз, особенно если тебе уже ближе к восьмидесяти, чем к восемнадцати, как говорит наш сосед по лестничной площадке, профессор Олег Витальевич Сорокин.
Я кинулась узнавать — что там да кто.
Выяснилось, что эту поездку организовывает британское общество «Саре Farewell», его бессменный лидер, художник и борец за сохранение более или менее благоприятного климата на земле Дэвид Баклэнд и два помощника Дэвида — Рут Литтл и Нина Хорстман. А здесь, в Москве, отправкой на Северный полюс заведует Дарья Пархоменко, куратор галереи «Лаборатория», где она осуществляет синтез науки и искусства.
Я написала ей письмо:
«Дорогая Даша! Пишет вам незнакомая Марина. Спасите, помогите! Я просто умираю — хочу на полюс, возьмите меня с собой, я воспою это мореплавание в самых возвышенных тонах, и вы не пожалеете, что со мной связались!»
Еще я отправила в Лондон, в ставку Баклэнда, свои повести-странствия с Леней по Японии, Индии и Непалу, пускай на непонятном русском языке, но все же люди увидят, что я — не такой писатель, который никогда и ничего не написал, и что я, может быть, принесу пользу экспедиции, Арктике и ледяным снежным шапкам планеты.

Так вот, милая Дарья нашла время и попросила «Саре Farewell» прихватить меня с собой, несмотря на ужасную занятость — у себя в «Лаборатории» Даша устраивала выставку мух-художников: мухи летали в стеклянной банке, их движения записывались датчиками, на рулоне бумаги возникали какие-то линии — в общем, у нее там было мух видимо-невидимо, и к тому же вот этим мухам Даша должна была обеспечить и стол, и кров, и приличные условия проживания, чтоб они творили в комфорте.
Управлял мухами американский авангардист с биологическими наклонностями. Стоя возле банки, он придирчиво следил, чтобы мухи не клевали носами, а задорно летали, изображая вдохновенно трудящихся художников. Если он замечал сонную муху, то стучал указательным пальцем по стеклу и говорил: «Davay, davay!»
За время выставки мухи нарисовали сто картин самого разного достоинства, некоторые даже были положительно оценены критиком из «Коммерсанта».
Все там, в «Лаборатории», до того сроднились с этими мухами — как они потом расставались, я не знаю.
А моя Даша — красавица и леди, я видела по телевизору, ходила в длинном черном платье, в туфлях на высоком каблуке — настоящая королева.

Глава 2 «Саре Farewell».
Тут Лене пришла посылка из Лондона. В пакете лежала книга «Burning Ice» и фильм о предыдущем путешествии.
С фотографий на нас смотрели лица, какие можно увидеть только в телепередаче «Наша планета» — загорелые, просоленные, знаете, такие бывают, у них океаны плещутся в глазах.
Кругом тоже простирались океаны, плывущие по океанам льды, и вдалеке возносились к облакам, выглядывали из тумана остроконечные горы.
В книге и фильме рассказывалось, как эти люди, писатели, ученые, художники и музыканты на шхуне «Noorderlicht» (по-голландски «Северное сияние») пустились в опасное плавание по Арктике, но не для того, чтобы «покорять» или «освоить полезные ископаемые», а лишь воочию убедиться, какая она прекрасная и хрупкая, насколько драгоценна в чистом виде для жизни на Земле.
Кто-то записывал аквамузыку, голоса китов и плеск Студеного моря, кто-то в кают-компании на гитаре сочинял «Арктическую симфонию», знаменитый скульптор Энтони Гормли лепил снеговика, а его друг архитектор — домик из снега. Дэвид Баклэнд лазерными лучами проецировал на айсберги слова, и каждое взывало к человечеству — остановиться и оглянуться.
Арктическое паломничество, спасительная миссия, абсолютно мальчишеская затея. На фоне ледяных просторов стоял сам Дэвид Баклэнд — высокий, сухопарый, седой, чем-то смахивающий на моего дорогого друга Толю Топчиева, географа и гляциолога, с которым встретились мы на заре моей юности в Приэльбрусье.
Я только поступила в университет, когда меня с одноклассницей Ленкой отправил на базу кафедры гляциологии географического факультета МГУ Ленкин папа — профессор Юрий Фирсович Книжников.
Впервые мы уезжали одни — на Кавказ, в неведомые края, с незнакомыми географами (Ленка училась на физфаке, я на журналистике).
Хорошо помню, как дядя Юра нам втолковывал:
— Если захотите в туалет, сразу бегите, не стесняйтесь, даже если едете на чем-нибудь, все равно — попросите остановиться. А то был такой случай: одна девушка в экспедиции постеснялась — и у нее лопнул мочевой пузырь.
Эту страшную историю мы с Ленкой запомнили на всю жизнь. И уже сорок лет как просимся, независимо от того, надо нам или не надо.
Дэвид Баклэнд и Толя Топчиев оказались похожи не только греческими носами, излучиной губ, хвойными бровями, разрезом бездонных глаз, но и своей пламенной любовью к ледникам.
Ну, Толик — понятно: гляциолог. А Дэвид-то — художник! Что он Гекубе, что ему Гекуба?
Так вот он придумал пронзительную работу — обнаженная беременная женщина, сотканная из света, шагает по отвесной стене ледника, трепетная, беззащитная — перед человечеством и вселенной.
И в этом странном соединении живого, теплого существа, нацеленного на будущее, и голого льда, столь же уязвимого, тающего, который отламывается и обрушивается в море айсбергами, рождается могучий символ и смысл.
Льдины падают и плывут по Ледовитому океану, она шагает, босая, по льдинам, по ледяной воде — с такой доверчивостью, что прямо оторопь берет.
— Вряд ли можно сказать, что искусство решает все, оно не решает ничего, — сказал кто-то из участников той, предыдущей, экспедиции. — Но мы, художники, писатели и артисты, на языке художественных образов поведаем миру, что изменение климата уже произошло. Само собой, всем пора задуматься, что с этим делать. И, в конце концов, хорошо бы выяснить, черт возьми, сколько нам тут еще осталось?
А то мы как в анекдоте, ей-богу! Рабинович пошел на лекцию по астрономии.
— Через пять триллионов лет, — услышал он, — солнце погаснет, и жизнь на Земле прекратится.
— Простите, — встрепенулся наш герой. — Через сколько лет, вы сказали?
— Через пять триллионов.
— Ну, слава богу, — вздохнул он с облегчением. — А то мне послышалось «через пять миллиардов»!
А мы с Леней хотим, чтобы наши Тишковы-Москвины и через пять триллионов лет увидели небо голубое, речку Клязьму и даже могли бы в ней искупаться. Чтобы лето было — летом, а зима — зимой.
— И чтоб они так же могли кататься на лыжах, — добавил Леня, — как мой папа, географ и учитель физкультуры.
Естественно, я с нетерпением ждала письма из Лондона, и вскоре мне прилетела весточка от координатора Нины Хорстман:
«Дорогая Марина!
Мы посоветовались и решили: пожалуй, ваш семейный подряд — это не самая плохая идея…»
И вопрос к Лене: понимает ли ваша жена английский язык? Нам надо ее биографию на английском.
К счастью, с древнейших времен сохранилось мое жизнеописание — его перевел папа Лев, известный полиглот, когда мне было девятнадцать лет.
— У-у, — сказал Леня разочарованно. — Лучше бы такую, где тебе уже… тридцать девять.
Потом Нина прислала анкету, где спрашивала, какое у нас здоровье. И три ответа на выбор: «excellent», «good» и «so so».
До этого момента мы предпочитали южные теплые страны в бархатный сезон, но и на Красном море Тишков умудрился простудиться и потом кашлять несколько месяцев, разрывая мне сердце в клочья. Все у него протекает в самой зловредной форме. Мыслимое ли дело — подхватив пустяковый насморк, мы потом год исследуем его гайморовы пазухи.
Ослабленный иммунитет Леня объяснял тем, что в 1957 году на Урале около его городка Нижние Серги произошел взрыв ядерного реактора, о чем никого не оповестили. Еще у них в воде, он жаловался, всегда не хватало йода.


К тому же мы только вернулись из Балаклавы, где у входа в бухту Леней был установлен маяк в виде водолаза.
— Это сокровенная идея великого советского скульптора Веры Игнатьевны Мухиной. Она не смогла ее осуществить по причинам, от нее не зависящим, так вот мой долг — сделать это! — заявил Тишков.
Через неделю уже стоял на пирсе огромный водолаз и приветствовал светом своей головы курортников Крыма, проплывающих на катерах и джонках в сторону Серебряного и Золотого пляжей.
Состоялось грандиозное открытие монумента — Леня в мегафон держал речь на теплом ветру, вспоминая о славных водолазных традициях ЭПРОНа: в двадцатые годы на колоссальнейших глубинах Балаклавской бухты местные водолазы по заданию Дзержинского пытались отыскать и поднять со дна затонувшее британское судно «Принц», битком набитое золотом и разными другими сокровищами.
В результате мы перегрелись, простудились и почти смертельно отравились.
Словом, не то чтоб мы были законченные инвалиды, но к арктической экспедиции потихоньку восставали из пепла, как птица Феникс.
— Я подчеркнул слово «good», — сказал Леня после некоторых раздумий, — не стал подчеркивать «excellent».
Третье письмо пришло седьмого сентября, за пару дней до отплытия:
«Было бы неплохо, чтобы Марина как можно скорее написала толстую книгу про наше мореплавание.
И чтоб она уже вышла к Новому году».


Глава 3 Гимн черных пуховиков.
Два человека, которых укачивает даже в метро, принялись энергично снаряжаться в трехнедельное плавание по бушующему Северному Ледовитому океану.
Леня сразу положил возле чемодана валенки с галошами, которые подарил ему писатель Сергей Седов, когда перестал быть дворником. И уральский ватник своего отца, учителя физкультуры и географии.
Нас только смущало, что англичане с канадцами станут смеяться над нами, на фотографии они вон какие изображены — стоят на фоне парусника, расправив плечи, в непродуваемых пуховых куртках, непромокаемых штанах, у всех ботинки суперсовременных моделей, рассчитанные на снег и ветер и звезд ночной полет, а на шапке у каждого красуется парусник и подпись «Саре Farewell».
Мы принялись разглядывать их экипировку буквально в лупу, но первая мысль была, конечно: нам это все выдадут. Мы так и решили: приедем и получим со склада — башмаки арктические, шапки с вышитым кораблем, штаны на тюленьем меху. И прекратили волноваться насчет одежды. Сказал ведь Иисус: «Не надо беспокоиться с утра до вечера о том, что вы наденете. Вон лилии не думают о таких вещах, а прекраснее всех!»
И так навалилась куча предотъездных забот.
Мне, например, надо было привести в порядок бумаги, рукопись незавершенного романа. Когда отправляешься в подобные экспедиции, что-то оканчивается в твоей жизни. Даже если ты возвратишься, то уже не таким, как был раньше, а совсем другим. Тот человек, который уехал, в любом случае уже не вернется. Я это предчувствовала, поэтому всех обзвонила, у всех попросила прощения, покаталась на роликах напоследок с другом Седовым в Ботаническом саду…
А поближе к отъезду на всякий случай спрашиваю у Нины: вот эти костюмы английских колонизаторов нам выдадут напрокат или каждый у вас утепляется, кто во что горазд?
Ответ ее грянул как гром среди ясного неба: кто во что горазд.
«Главное для вас, — она писала, — на протяжении всего нашего мореплавания оставаться теплыми и сухими. Для этого лучше покупать вещи из gore-tex и полипропилена, чтоб они «дышали» и не промокали. Ничего нет хуже, — восклицала она, — чем ветер, продувающий вашу насквозь промокшую одежду!»
Далее следовал список довольно специфических предметов, которые по сей день в нашей среднерусской полосе раздобыть одним махом практически невозможно.
Хорошо, Толя Топчиев летом поза-поза-позапрошлого года возил меня в магазин «Экстрим» на другой конец Москвы покупать со скидкой горные лыжи. Мы приобрели лыжи, но забыли о палках, так что все эти годы я еще пока не каталась, а ждала оказии, когда вновь смогу очутиться в столь уникальном магазине.
Случай не замедлил представиться.
Мы добрались на метро до «Речного вокзала» и мгновенно потерялись: за прошедшие несколько лет у меня вылетело из головы, как дальше ехать.
Леня с пристрастием оглядел народ, толпившийся на перроне. Мимо шли усталые женщины с кошелками, гастарбайтеры, батюшка с бородой и в рясе, какие-то зазывалы кричали:
— Брильянты за полцены! Практически бесплатно — в хорошие руки!!!
Спрашивать этих людей о таком особенном магазине значило оскорбить их человеческое достоинство. Ястребиным взором в толпе наметил Тишков культуриста в майке с надписью «No Limits» — именно такой молодой человек, пышущий здоровьем, мог быть в курсе. И угадал.
Маршрутка привезла нас к многоэтажному зданию, бывшей фабрике, где со стен взывали к покупателям рекламные баннеры, изображавшие рыбаков, охотников, лыжников и аквалангистов. Среди типовых жилых построек оно смотрелось ярко и даже празднично.
Открыв дверь, мы очутились в пространстве, где царил дух искателей приключений, острых ощущений и адреналина. Из каждого закоулка подманивали нас продавцы:
— Вам скейтборд, костюм для ныряния, ботинки для скалолазов с шипами из титана, альпенштоки или надувные лодки?
Все они были если не мастерами экстремального спорта, то уж точно хлебнули воды, сплавляясь по горным речкам Урала, подморозились у вершин Эльбруса или, на худой конец, дневали и ночевали в Сорочанах.
Стоило бросить случайный взгляд на какой-то необычный предмет, нам тут же объясняли его назначение и показывали, как удобнее применять, когда мы окажемся в пещере у подземного озера и наши товарищи ушли в неизвестном направлении.
— Сапоги! — сказал Леня. — Первым делом нам надо сапоги по колено! Чтобы вылезать из моторной лодки на берега Шпицбергена. С подкладкой на меху!
Но попадались одни рыболовные боты — в таких, Леня говорил, на Урале обычно сидят на подледной рыбалке.
— Так и представляю, — мечтательно говорил он, — как я на айсберге с удочкой, дырку просверлил и рыбачу. «Подледный лов» называется картина.
Показывая рыбацкие ботфорты, нам предлагали спиннинги и сетки для хранения рыбы, специальные непромокаемые кепки, раскладные домики из полиэтилена, попутно пытаясь вдолбить в наши головы, как нужно буравить метровый лед, чтобы получить нормальную лунку и забросить туда наживку.
— Не забыть бы, зачем мы сюда приехали, — сказал Леня, рассматривая спутниковый прибор для определения местоположения туриста в тайге.
— По сведениям этого прибора, вас найдут и откопают даже из лавины, если, не дай Бог, вы в нее попадете! — гордо сказал продавец, молоденький такой паренек, но, видимо, он у них на хорошем счету. — Джипиэрэс, сделано в Японии, надежный, как черт, сам пробовал. На Тянь-Шане в прошлом году накрыло, только он и спас. Берите, не подведет!

Мы побежали в столовую, поскольку, не подкрепившись, не то что выбрать, а даже обозреть все это жизненно важное снаряжение невозможно. И взяли, не сговариваясь, индейку с гречкой. В другой бы раз мы и смотреть на гречку не стали, но в тот момент она пропала с прилавков магазинов, ее разобрали паникеры в связи с изменением климата Земли, поэтому я и Леня до отвала наелись гречневой каши.
От соседних столов до нас долетали обрывки невероятных разговоров: кто-то сорвался со скалы, но его товарищ по связке мигом сориентировался и прыгнул по другую сторону хребта, вот они оба повисли и висели, пока не прилетели спасатели…
— Сюда можно приходить — набираться адреналина, — сказал Леня. — А что? Посидел, поел гречки, а как будто Джомолунгму покорил!
Мы хотели себе купить все хорошее — «аляску», как у Путина, «берцы», как у Медведева. Но тут же нас поразила стоимость термального белья — прямо сбила с ног ударом под дых. Пришлось приобретать какое-то самопальное белье, выдаваемое за итальянское, — судя по коробочке, явная подделка. Но ткань использована та самая, да и вряд ли у нас купишь что-то оригинальное, сплошная липа.
Поэтому куртку Лене мы решили выбрать русскую, питерскую, абсолютно черную, с вышитым на рукаве российским флагом.
— Это будет патриотично, — сказал Леня. — Федя Конюхов возит всюду российский флаг, почему бы и нам лишний раз не помаячить им в Арктике?
Правда, Леня вдруг начал сомневаться, достаточно ли она теплая, эта куртка, для тех задач, которые перед ним встают? На что краснолицая и закаленная ветрами Таймыра девушка-продавщица насмешливо спросила:
— Вы, случаем, не на Северный полюс собрались?
— Вот именно, на Северный полюс! — скромно ответил Леня.
Даже видавшая виды продавщица «Экстрима» на миг остолбенела, но взяла себя в руки и ответила достойно:
— Что ж! И на Северном полюсе эта куртка не подведет. Подкладка полипропилен, сверху поляртек, дышащий и водонепроницаемый, укрепленный лодочкой локоть, герметичный карман для бумажника. Можете не сомневаться.
Но Леня все равно сомневался и в дополнение к питерской куртке приобрел еще и жилет. Чтоб уж наверняка. Если ударят морозы, сверху на куртку — жилет, и никаких проблем!
Дальше мы стали искать экстремальные ботинки. Горы ботинок для путешественников раскинулись перед нами, разных расцветок и конфигураций. Те, что рекомендовала Нина, идеальные «Wellies» и «Viking boots», мы не повстречали, зато Лене понравились другие, тяжелые, как у водолаза, в них совсем ноги невозможно волочить.
— Ой, — сказал Леня, — я же буду иногда ходить, а не все время стоять, стреноженный, на носу корабля!
Очень внимательный продавец поинтересовался, на кой Лене понадобились такие необычайные ботинки? Леня отвечал уклончиво, дескать, там, куда я собираюсь направить свои стопы, — только льды, снежные заносы, айсберги и вечная мерзлота…
Ему стали предлагать уютные модели, предусматривающие 30, 40, 60 градусов мороза и минус 100. Леня добросовестно все это примерил, взмок, давай охать и причитать:
— Уф, какая жара!..
И в конце концов вынужден был признаться, что Нина предупредила — будет минус шесть градусов по Цельсию.
— Тогда зачем же вы просите на минус шестьдесят? — удивился продавец, хороший такой парнишка, которому Леня окончательно заморочил голову.
— На всякий случай, — смиренно ответил Леня.
Он выбрал модель под названием «Winter Walker».
И еще долго мучил продавца расспросами:
— А они не скользкие?
— Нет, рифленая подошва — не скользит на камнях, — терпеливо отвечал продавец.
— А на айсберге? — доканывал его Леня.
Тот ел землю и клялся на Библии, что везде все будет нормально.
— Я же не хочу, чтоб мне потом икалось! — сказал он нам на прощание.
— Раз мы не такие сильные и закалкой взять не можем, — говорил Леня, обвешанный пакетами, — то возьмем экипировкой.
И зачитал с этикетки:
— «Get Comfortable. Get the Original».
Когда мы вернулись домой, развернули все наши приобретения и стали примерять, то действительно из зеркала на нас смотрели настоящие оригиналы.
Леня вырядился в жилет, а у него — мать честная! — во всю спину расправил крыла венценосный двуглавый орел. Как это мы сразу не заметили? Да еще и сбоку под мышкой вышиты монархические аксессуары — корона, опять-таки орел и чуть ли не скипетр.
В довершение ко всему в нагрудном кармане Тишков обнаружил карточку пунцовую со стихами. Мы без очков сначала не поняли, что это, подумали — Редьярд Киплинг или песня Высоцкого: «Лучше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал!..» Потом пригляделись в лупу, а там слова российского гимна: «Славься отечество наше свободное…»
— Это они специально подложили гимн в карман. Если владелец жилета доберется живым на полюс и примет решение во славу России исполнить гимн, а слова не помнит, — вот она, этикетка со словами. Пой, не хочу!
И он торжественно запел:
— Россия священная наша держава.
Россия — любимая наша страна.
Могучая воля, великая слава —
Твое достоянье на все времена.
В его глуховатый голос я вплела свой, высокий и звонкий:
— От южных морей до полярного края
Раскинулись наши леса и поля.
Одна ты на свете! Одна ты такая!
Хранимая Богом родная земля.
А потом мы хором запели, поглядывая сквозь лупу на брусничную картонку:
— Славься, Отечество наше свободное —
Братских народов союз вековой.
Предками данная мудрость народная!
Славься, страна! Мы гордимся тобой!
— Ну и комплект мне подсунули, — удивленно сказал Леня. — Жилет и пуховик патриота. Да еще и китайского производства. Как бы на стельках не обнаружить какие-нибудь агитки!.. Мы теперь все время будем там одеваться, — сказал он. — Причем выбирать только «фирму» — для суровых настоящих мужиков. Чтобы надел и почувствовал себя Вояджером во вселенной, а не каким-то… мешковатым горожанином.

Глава 4 Луна в чемодане.
— Каждый день я стараюсь сделать какое-нибудь доброе дело, — благостно говорил Леня, пакуя чемоданы. — Позавчера я отправил гонорар в защиту слонов, вчера нарисовал картинки для аукциона, деньги от него пойдут в больницы и детские дома, сегодня купил смеситель для ванны тестю и поддержал материально сына — ему надо часы новые, швейцарские, хотя бы предпоследней модели — те, что были раньше, уже не соответствуют его статусу; отказался с фашистами выставляться на выставке! Столько дел предстоит хороших и добрых: с внуком поводиться, жену приголубить, съездить на Урал — побродить с Витей по снегам, пожечь костерик, скульптуру снеговика из чугуна отлить, а то у меня водолазы только из бронзы. Нет, ясно, что одной жизни мало человеку. Теперь я все брошу — и отправлюсь на Северный полюс!..
Кое-какие подвиги Леня успел свершить прямо перед отплытием в Арктику, и это согревало его душу.
Например, в Екатеринбурге он предложил остановленному заводу мягких игрушек снова запуститься, чтоб они наладили производство даблоидов, начертил им выкройки и послал по почте. А потом в Челябинске набил под завязку шкаф этими большими красными ногами с кругленькой головкой, шкаф-Дао, откуда исходит вся тьма вещей… Но шкафа не хватило, и даблоидами был завален весь огромный зал галереи «Окно» до самого потолка. Они весело выпирали на улицу, вырвавшись на свободу, полностью подтверждая лозунг, распростертый над ними: «Даблоиды живут и побеждают! А ты?» Лозунг звал людей на радость, на труд и на жизнепостроение в духе первых советских авангардистов.
Леонида сфотографировали для местной газеты и объявили уральским классиком современного искусства. А он уж мчался в Сибирь, в Красноярск. Его ждал необитаемый остров Татышев на Енисее, где Леня от дерева к дереву протянул веревки и развесил сотни старых простыней и пододеяльников. Целый остров увесил простынями, я видела по телевизору: оператор снимал с вертолета.
«Белые пятна моей памяти» называлась эта работа. Для нее было собрано постельное белье с нашей кровати, кроватей родных и близких плюс около месяца по призыву местного телевидения подтаскивали к приезду московского художника ветошь гостеприимные красноярцы.
— Как я могу не поехать? — говорил Леня. — Они же все повесят не так!
Через день из Сибири пришло сообщение:
Полный порядок.
Завтра открытие.
Простыни украли.
Завтра еще повесим.
Целую!
— Понимаете, — слегка обескураженно бормотал Леня в репортаже из Красноярска на канале НТВ, — это щемящая вещь: между деревьями протянуты веревки, простыни есть, а жителей — нет, лишь только выстиранное постельное белье полощется на ветру…
Тишков развесил новую партию простыней с пододеяльниками. И написал обращение, что это произведение искусства, художественный объект. Утром приходит — остров гол, как сокол, а белье опять украли. Видимо, нужда в пододеяльниках у красноярцев сильнее любви к искусству.
А он уже в Австрии, на крыше музея в Линце устанавливал свою электрическую Луну в проем часовни на выставке «Страх высоты». Рядом с Леней вывешивал воздушные шары на крыше испанский авангардист, шаляй-валяй привязал их и ушел. Вдруг случился ураган, ливень, внезапное похолодание, шары беспечного испанца неудержимо стали рваться в небо, Леня схватился за веревки — давай удерживать шары, балансируя на карнизе. Одолеть ураган не удалось — резиновые баллоны с яростью вырвались и улетели в сторону Татр. Слава богу, Тишков догадался вовремя от них отцепиться.
Домой он вернулся с чудовищным бронхитом, заложенным носом, с высокой температурой. Жаль, некогда было лечиться, так как его ждал Тайвань. Всего четырнадцать часов лету. Причем газеты пестрели заголовками: «На Тайвань обрушился беспощадный гремучий тайфун».
— Не смей подрезать мне крылья! — орал Леня, когда я пыталась его остановить. — Как я не полечу? Они же все утратили, китайцы. Как тереть тушь, как сочинять стихи, как писать иероглифы козьей кисточкой, теперь это знаю только я.
Ко мне понеслись будоражащие sms:
В очереди на регистрацию один я русский последний в толпе китайцев.
Взлетаю, положи мне тышу на телефон!
До встречи!
Пекин — Гонконг — Тайвань.
Тайфун.
Целую!
И наконец, умиротворяющее:
В центре тайфуна летают бабочки.
Вместо прогулок по городу Гаосюнь и посещения буддийских храмов Леонид сразу принялся собирать оборванные пальмовые листья в парке, где должна была развернуться его инсталляция. У него мгновенно возникла идея построить из этих листьев хижину прямо в музее и поселить в нее Луну. Потом он увидел на островке рядом с музеем раскидистое тропическое дерево, одно из немногих уцелевших после сокрушительного тайфуна, и решил вывесить Луну там. Вокруг ползали черепахи и водяные змеи, гуси перепутали ночь и день из-за света Луны и с гоготом кружили вокруг электрического месяца.
Но как ни в чем не бывало на деревянном причале в беседке («light wooden construction!») Леня поставил столик со стульчиком, чтобы каждый, кто придет полюбоваться Луной, смог присесть на минутку и написать стихотворение красивыми иероглифами на рисовой бумаге.
— Арктика нуждается в моей помощи, — серьезно сказал Леонид. — Это ледяной венец планеты. Я должен увидать все воочию и поведать людям Земли, что там происходит. Причем я поеду с Луной, чтобы ею высветить для человечества эту проблему!
В разных частях Земли у него в наличии были Луны — одна осталась на Тайване ждать отправки в Новую Зеландию, другая висела на старом платане в Цюрихе на берегу реки Зиль — правда, ее повредили, когда пересылали в Швейцарию из Парижа, но Леня заклеил трещину клейкой лентой.
Третью Луну, изготовленную во Франкфурте, возили по улицам и вешали то на балконы, то на светофоры. Леня уже не успевал отследить ее местонахождение, просто пустил Луну на самотек. Она плавно скользила над головами, переходя из рук в руки, пока не успокоилась в оркестровой яме городского симфонического оркестра, где тихо стояла, прислоняясь к стенке, внимая Дебюсси и Шопену.
Четвертая готовилась поразить Бретань на выставке русского искусства, ей было уготовано уютное темное местечко под сводчатым потолком полуразрушенного кирпичного завода. А пятая зависла над черным водоемом в неработающей градирне Верхне-Исетского метизно-металлургического завода в Екатеринбурге.
Была и шестая — Леонид уповал, что именно она отправится с ним на Шпицберген. Луна лежала на диване в его мастерской, новехонькая, изготовленная взамен старой, вконец покоцанной, как выразился галерист Миша Крокин. Когда Мишину собственную Луну (ах да, существует еще одна — седьмая!), хотели взять на выставку, он сказал: «Возьмут новую, вернут покоцанную». И не дал.
«Даешь Луну! — телеграфировала по e-mail Нина Хорстман. — Просим взять вашу Private Moon, или месяц точнее!»
А в какой-то момент Лене прямо заявили:
— Если вы возьмете вашу Луну — мы возьмем вашу жену.
А Луна-то — огромная! Леня начал обсуждать детали. Выяснилось, что самолет из Тромсё в Лонгиербюен слишком мал и не сможет вместить столь громоздкое небесное светило. Всего лишь 85 см подлинной стороне.
Леня стал думать, как решить этот заковыристый гамбит.
Коллекционер Максим Боксер предложил идею надувной луны. Надуть ее, как шар, и засунуть туда лампочки. Но этот оригинальный проект был технически невозможен — создать крепкую резиновую форму в виде месяца без предварительных полевых испытаний было бы рискованно.

Тогда Леня решил сделать Луну из четырех частей, а потом собрать ее уже на борту шхуны. Целую неделю он занимался инженерными изысканиями по конструированию Portable Moon — так она теперь называлась.
Перед самым отлетом в его мастерской лежали два рога и два изогнутых ящика, которые при соответствующей сноровке можно соединить винтиками, склеить и обтянуть матовой тканью. Внутри должны быть вставлены маленькие лампочки-диоды. Предварительные испытания показали, что, может быть, удастся возжечь Луну не только в Европейской части и в Южном полушарии, но и над Северным Ледовитым океаном.
Дэвид Баклэнд приветствовал смекалку русского Кулибина и обещал обеспечить объект автономным источником питания.

Луна была упакована в чемодан, в нее мы засунули сапоги, свитера и шапки, напихали туда моих шоколадок и сухарей, втиснули всякие проводки, лампочки, отвертки, шурупы и все остальное, что обычно бывает у Луны внутри.
— А если меня спросят на таможне, что это, — говорил Леня, — скажу, что это каяк. Что я его склею и поплыву по Баренцеву морю.
И вот мы прилетаем в Осло, разгружаемся, Леонида представляют Дэвиду, и тот спрашивает:
— Where is your moon, Leonid?
— Here it is, — отвечает Леня, показывая на чемодан. — My moon is in the suitcase!
«Моя Луна в чемодане, сэр!..».

Уважаемые читатели, напоминаем: 
бумажный вариант книги вы можете взять 
в Центральной городской библиотеке им А.С. Пушкина по адресу: 
г. Каменск-Уральский, пр. Победы, 33! 
Узнать о наличии книги вы можете по телефону: 
32-23-53.

1 комментарий:

  1. Из аннотации: "«Гуд бай, Арктика!..» — захватывающий рассказ о мореплавании на острова Шпицберген и Северо-Восточная Земля, куда со всего мира на двухмачтовой голландской шхуне «Ноордерлихт» отправились в 2010 году ученые, писатели, художники и музыканты под предводительством английского независимого сообщества Cape Farewell. Главная цель была достигнуть берегов Арктики и увидеть своими глазами, что там творится, поскольку именно от того, как себя чувствуют Арктика и Антарктида, зависит жизнь на Земле.
    Исхлестанная дождями, продутая шквальными ветрами, шхуна плясала на волнах, словно щепка, ее сжимало во льдах и течением несло на острые подводные скалы. А эти атлеты духа, замыслившие бегство в неизмеримый мир вечных истин, обуреваемые морской болезнью, плыли и плыли вперед, ощущая мистическую связь с первопроходцами Севера, со всеми, кто тут когда-нибудь прошагал, проплыл или пролетел. Они встречали на своем пути моржей и тюленей, редчайших белых чаек, северных оленей, полярных медведей и голубых китов, наблюдали ночные всполохи северного сияния, хрустальную белую радугу, жизнь ледников и Ледовитого океана, прислушивались к голосам камней и дыханию Гольфстрима. Три недели шхуна «Ноордерлихт» бороздила Норвежское и Гренландское моря. День заднем Марина Москвина описывала это беспримерное путешествие, а Леонид Тишков освещал арктическую ночь огромным двухметровым месяцем — своей собственной странствующей Луной."

    ОтветитьУдалить

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Новинки on PhotoPeach

Книга, которая учит любить книги